Полное собрание сочинений. Том 5. Мощеные реки

Большая жирная птица клевала просо и совсем не боялась охотника. Котенок подполз, прыгнул. Голубь взлетел, но тут же сел и продолжал собирать зерна. Котенок опять пополз.

– Нюра, ты погляди, погляди в окошко, – громко сказал лесник.

За ситцевой занавеской послышался шорох, заскрипела кровать.

– Вот разбойник… – Голос у женщины был тихий и счастливый в эту минуту. – Митроша, ты бы сказал ребятишкам, пусть загонят телка, а то опять забредет на капусту…

Котенок сел возле голубя и стал смешно умываться.

Скрипнула кровать, и все утихло за ситцевой занавеской…

В лесном доме жило счастье и поселилась теперь беда.

Красный огонь

Косо, пополам с дождем сыпались листья. Чай, огонь в печке и сухая рубашка были где-то километров за восемь. Лесные лужи хлюпали под ногами, и мокрые листья прилипали к щеке. Тепло сохранилось только под рюкзаком, на спине.

И вдруг дорожка, петлявшая в холодном молодом сосеннике, вывела на поляну под большую рябину. Ничего не изменилось. Летели листья, холодные капли падали с веток.

Но я стоял у рябины и чувствовал: согреваюсь. Большие пятна красного цвета излучали тепло. Я сломил ветку рябины и шел, как с факелом. Дождь вперемешку с березовым и дубовым листом, казалось, чуть потеплел.

Признание

«Тебе признаюсь. Я стрелял в человека…»

Мы лежим с егерем в шалаше, в самой глухой части лесного озера. Тут живут барсуки, совы, еноты, в этих кварталах ревут олени. Мы решили заночевать, чтобы утром поснимать лосей и оленей.

Ночь безлунная. В треугольнике шалаша видно звезды. Слышно, как падают листья, далеко в темноте кричат совы и хрустит сухая трава у лошади на зубах. На поляне – туман. Видно только спину и голову лошади.

«Тебе признаюсь, – говорит лежащий рядом со мной человек. – Был у нас бригадир. Вся деревня его не любила. Однажды вечером слышу – отец с матерью говорят: «За что же он так: издохни, говорит, и дети пусть твои передохнут». У отца, чувствую в темноте, – слезы. А я-то знал, чего и отец не знал, может быть.

Я видел, как бригадир к матери приставал. Он ко всем приставал, пьяный, глаза красные… Мне было тринадцать, но я уже все понимал. И было у меня ружье двадцать восьмого калибра…»

Рассказчик умолкает на полминуты. Мы слушаем, в какой стороне заревели олени, и кутаемся поплотнее в тулуп.

«Вот… Двадцать восьмой калибр. Я стрелял куликов, а тут пулю сковородой накатал и стал стеречь. Как раз вот тут, на озере, по соседству и подстерег.