Русский сын короля Кальмана

Давай-ка, поспрашиваем у людей, может, кто и знает паренька.

Грабко указал на дверь лавки.

– Он отсель выскочил.

– Ну, так мы с тобой сюда войдем, – сказал Любим Радкович. – А вы, – обратился он к парням в кольчугах, – ожидайте нас.

В лавке боярин попытался на ломанном греческом языке расспросить хозяина о выбежавшем от него парне. Однако у хозяина было два незыблемых жизненных правила – относиться с недоверием к чужеземцам и не болтать лишнего. На все вопросы посетителя владелиц лавки отвечал, разводя руками, что он не знает, кто это был, и откуда он взялся.

Ничего не добившись, Любим Радкович в сердцах топнул ногой и покинул лавку. Грабко догнал его за дверью.

– Что тебе сказал грек? – поинтересовался старик.

Боярин выругался, а затем добавил сердито:

– Вот лукавый народ – греки. Они кого угодно в грех введут своей хитростью. И мне не стоило бы нынче браниться, а я вот, прости Господи, не сдержался.

– Значит, он ничего толкового не сказал? – разочарованно протянул Грабко.

– Не сказал, а у нас уже нет времени кого-то еще расспрашивать. Надобно в путь отправляться. Когда еще потом будет ладья до Святой земли!

Оглянувшись на парней в кольчугах, Грабко спросил:

– А где прочие наши люди?

– На пристани нас дожидаются, – ответил Любим Радкович.

Старик хмыкнул:

– Нам надобно поспешать, а то Кручина опять приревнует к кому-нибудь свою женку.

Парни тоже захихикали, а боярин недовольно проворчал:

– Зря мы взяли с собой Боянку.

– С бабой везде греха не оберешься, – заключил Грабко.

Они направились к бухте Золотого Рога, и почти сразу же после их ухода появился Фотий. Запыхавшийся юноша влетел в лавку и бросил перед хозяином деньги.

– Вот, возьми!

Грек с поклоном отдал покупателю флейту, при этом он много говорил о достоинствах приобретаемой юношей вещи, но ни словом не обмолвился о заходивших недавно в лавку чужеземцах. Так Фотий и не узнал, что он по роковому стечению обстоятельств разминулся со своим бывшим господином, боярином Любимом Радковичем.

Глава 15

У антиохийского князя

Борис долго был между жизнью и смертью. Иногда он приходил в себя, что-то судорожно глотал и затем вновь оказывался во власти беспамятства. Мелькали смутные образы, слышались глухие звуки, но однажды вдруг до ушей больного донесся детский смех, слишком звонкий, чтобы быть бредом.