Последние бои дивизии «Нордланд». Шведский панцергренадер на Восточном фронте. 1944—1945

– О, они просто стреляют в небо, чтобы отпраздновать канун Нового года, а нам приходится отвечать.

К этому моменту безумная стрельба распространилась по всему нашему участку фронта. Треск очередей стрелкового оружия раздавался с обеих сторон.

– Похоже, они там, на той стороне, все напились, – заявил один из пулеметчиков, – послушай, как они галдят!

По другую сторону от железнодорожной насыпи, всего в пятидесяти метрах от позиции нашего пулемета, находилась передовая позиция большевиков, которую они занимали только по ночам.

Иногда они имели обыкновение подкрадываться оттуда ползком к нашей позиции, а затем атаковать ее, бросая ручные гранаты. Днем у них там никого не было.

Слышались какие-то звуки, совершенно необычные для ночи на фронте. Кто-то играл на губной гармошке, а другие, как мы слышали, довольно громко разговаривали. Через какое-то время стрельба несколько утихла, а вскоре совсем прекратилась. Даже находившиеся навеселе большевики наконец замолчали. Я мог продолжить свои наблюдения и расчеты в мире и спокойствии.

Погода была на моей стороне, так как облака, которые время от времени ветер надувал к линии фронта, прикрывали меня, когда я выбирался, чтобы посмотреть на окрестности, что обычно хорошо освещались ярким лунным светом. Жестоко изрытая земля была тиха. Эту тишину лишь иногда нарушало металлическое лязганье, когда чье-то оружие ударялось о препятствие, или негромкое бормотание со стороны противника. Не было слышно даже обычных звуков двигателей тыловых колонн, которые стали привычными в ночное время, ни громыхания танков.

То там, то здесь лишь вдруг в небе возникали отблески, которые несколько мгновений горели ярким светом над пустынной растерзанной землей. Вот таким был Новый год на фронте!

Прекрасное зрелище задержало меня на переднем крае уже после того, как я выполнил приказ своего командира. Под влиянием тишины и сознания того, что наступил Новый год, я погрузился в меланхолию, стоя в траншее рядом со своими двумя товарищами. Мои мысли бродили где-то далеко.

Внезапно из русской траншеи, по другую сторону железной дороги, ход моих мыслей прервал хриплый гортанный голос одного из наших противников:

– Камрад, почему ты такой грустный? Сегодня на обед снова давали капустный суп, ведь так?

Слова звучали медленно на ужасном ломаном немецком языке, но вполне дружелюбным тоном. В тишине яркой ночи они доносились до нас так ясно, как будто русский был здесь, среди нас троих, на пулеметной позиции.