Прокляты и убиты

С особенным удовольствием ближние потешались над Васконяном и Колей Рындиным на полевых занятиях, отчего старообрядец путался еще больше, не мог исполнить точно повороты направо и налево. Ему кричали: «Сено-солома!» С сеном-соломой старообрядец разбирался скорее, команды воспринимал доходчивей. Еще большее удовольствие ребята получали, когда младший лейтенант Щусь учил Колю Рындина встречному штыковому бою.

– Товарищ боец! Перед тобой враг, фашист, понятно? – Щусь показывал на себя. Коля Рындин, открыв рот, растерянно внимал.

 – Фашист идет в атаку. Если ты его не убьешь, он убьет тебя. Н-ну!

Младший лейтенант, ловко перехватив винтовку, пер на Колю Рындина. Шумно дыша, раздувая ноздри, Коля Рындин несмело двигался на командира с макетом винтовки, в его руках выглядевшей лучинкой. Шаг красноармейца замедлялся, бесстрашие слабело, он останавливался, в бессилии опускал свою винтовку.

– Коли фашиста, кому говорю!

– Да што ты, товарищ младший лейтенант? Какой ты фашист? Господь с тобою.

Я жа вижу, свой ты, русскай, советскай афыцер.

«Постой, постой, товарищ, винтовку опусти, ты не врага встречаешь, а друга встретил ты», – припоминал кто-то из веселых изгальников стих из школьного учебника.

Щусь в бешенстве отбрасывал винтовку, ругался, плевался, кривил губы, пытался разозлить Колю Рындина, но тот никак не мог поднять в себе злобы, и, глядя на совсем обессилевшего, истощавшего великана, командир уныло говорил:

– Тебя же вместе с твоими святыми в первом бою прикончат.

– На все воля Божья.

– Ладно. Отправляйся в казарму, – махал рукой Щусь. Перехватив взгляд Петьки Мусикова, живо говорящий: «А я что, рыжий, что ли?..» – отпускал и его да и Васконяна заодно, поясняя бойцам свою слабость, чтобы строй не портили: – Перехватят у штаба, сами знаете…

Да, знали, все бойцы первой роты знали: не раз уж их застопоривали какие-то чины – что за строй? Что за чучела волокутся в хвосте войска? В боевом подразделении Советской Армии разве допустимо такое? И непременно заставляли маршировать допоздна, добиваясь единства шага, монолитности строя.

Ругались же потом изнуренные, перемерзшие парни, кляли навязавшихся на первую роту орясин, начинали их поталкивать, кулаками тыкать в спину. Стоило Коле Рындину тряхнуться – и, считай, полторы этой мелкоты сшиб бы, но он покорно гнулся под тычками. Булдакова бы вон, филона, ширяли, так тот сам кого угодно зашибет либо толкнет так, что весь строй с ног повалится.