Тайна убийства Столыпина

 – Вы только посмотрите, Петр Аркадьевич, какое все же разнообразие во всей этой наружности…

– Это разнообразие вынести можно, – ответил Столыпин, – а вот разнообразие в политических вкусах и умах вынести трудно.

Наверное, для того, чтобы не было еще большего разнообразия, по величайшему решению и был командирован в губернию генерал-адъютант Сахаров. Ему предписали подавить беспорядки. Сахаров остановился в доме губернатора, откликнувшись на приглашение Столыпина.

В одну из ночей Столыпина разбудили. Прислуга объяснила: из Пензы приехали рабочие, чтобы предупредить власти, что на Сахарова готовится покушение.

Утром губернатор пригласил к себе жандармского полковника, возглавлявшего охранное отделение, чтобы сообщить ему неприятную новость. Но полковник был высокого мнения о своей службе, гражданских суждений не признавал. Потому и посмел надерзить молодому губернатору:

– Позвольте нам лучше знать, чего хотят эти революционеры. У них другие замыслы, не покушение на генерала. Мы знаем, что он им вовсе не нужен!

Но вышло все иначе.

Утром на прием к генералу явилась просительница – молодая женщина, миловидная, стеснительная. В руках она держала прошение.

Чиновник ввел ее в комнату и, выходя, прикрыл дверь. Он заметил, как просительница протянула Сахарову бумагу.

Генерал только успел произнести: «О чем изволите просить?», как раздался выстрел и, резко толкнув дверь, Сахаров вышел, шатаясь, из комнаты, весь в крови. Здесь же, в дверях, он упал. Вслед за ним из кабинета выбежала женщина, которая бросилась по лестнице вниз, на первый этаж.

Ее задержал чиновник по особым поручениям Оболенский.

Бумага, оставшаяся на столе у генерала, была не прошением, а приговором революционеров, который они вынесли присланному усмирителю.

Волнения и бунты прокатывались по губернии, как огонь: крестьяне жгли все, что попадало под руку, – помещения, мебель, библиотеки, хозяйственные постройки. Они ничего не разворовывали, просто жгли. Жгли даже амбары, скотные дворы.

Столыпин считал, что крестьяне должны одуматься, ведь трудно крестьянскому сердцу видеть коров, лошадей и овец ревущими от боли, издыхавшими на их глазах с распоротыми животами.

Чиновник по особым поручениям Оболенский возмущенно говорил Столыпину:

– Это же революция!

Когда они ездили по губернии в железнодорожном вагоне, то видели, как освещена степь факелами. Казалось, все вокруг горит, и даже чувствовался жар этого пламени. Становилось страшно.