Подвиг Севастополя 1942. Готенланд

Настал, настал сей час великий,

И вечный революционер

Свой бросил вызов подлой клике,

Подав Европе всей пример[1 - Хотя Флавио Росси ознакомился лишь с прозаическим немецким переводом, автор находит возможным воспользоваться здесь оригинальным текстом, который Флавио как бы то ни было слышал (и даже мог бы при случае воспроизвести отдельные фрагменты).].

Мне удалось разобрать, что «цио» в слове «революционер» мальчик, как, вероятно, и полагалось в его языке, произнес как «ца», благодаря чему размер нарушен не был.

При этом он торжественно повернулся еще к одному портрету вождя, с пояснительной подписью «Гiтлер – визволитель», и места сомнениям, кто подлинный герой, остаться уже не могло, хотя я не вполне понимал, почему революционер назван вечным. Во второй строфе начиналось изложение событийной канвы, давалось указание на соратников и антиподов протагониста.

И вот от края и до края

Идут германские полки,

И в страхе, пятками сверкая,

От них бегут большевики.

Мне представились сверкающие пятки большевиков, это выглядело забавно. Однако нужно было следить за пальцем Грубера, переместившимся на следующую строфу, где тема антиподов раскрывалась в конкретных и узнаваемых образах.

Трепещет жид над подлым златом,

Ревет от страха комиссар,

И, озираясь воровато,

Грузин дивится на пожар.

В этом месте Грубер кратко пояснил: «Сталин». Весьма своевременно, поскольку я как раз не понял, кто такой этот «George».

Тем временем изложение развивалось по нарастающей, в нем зазвучал пафос священной борьбы.

И возгоревшееся пламя

Не угасить уже вовек,

И, пронося победы знамя,

Идет свободный человек.

«Вероятно, доброволец из туземного батальона», – предположил зондерфюрер. Мальчик тем временем описывал трудности на пути свободных людей и их непреклонную решимость довести начатое дело до конца:

И пусть бандиты озверело

Вонзают в спины нам ножи…

«Это, похоже, о партизанах», – шепнул мне Грубер.

За правое, святое дело

Мы смело бьемся против лжи.

«Против сталинской пропаганды?»

Следующая строфа являлась утверждением исторического оптимизма автора, в несколько тривиальных, но запоминающихся образах.

И нет такой на свете силы,

Чтоб ход времен остановить,

И большевицкие громилы

Не смогут новый день убить.

Про «новый день» Груберу понравилось.