Окруженец

Я решительно схватил ее за плечи и повалил на кровать, но в это время хлопнула входная дверь, и в дом буквально ворвались пацаны. Ольга быстро вскочила и поправила растрепанные волосы:

– Что случилось?

Но они ничего не ответили, они просто играли в догонялки. Мальчишки быстро обежали вокруг стола и, таким же вихрем, выскочили на улицу. Первый порыв у нас остыл, но у меня уже было ощущение будущего счастья. Внимательно посмотрев друг на друга, мы уселись за стол, выпивали, закусывали, болтали ни о чем, но в голове билась только одна мысль – когда же, когда же, когда же?

Зашли мальчишки:

– Мам, можно мы еще погуляем?

– Никаких гулянок, давайте ужинайте, и быстро спать!

– Ну, мам!!!

– Никаких «мам», кому я сказала!

Они с сожалением сели за стол и стали нехотя жевать.

В это время стелила постели и, обращаясь ко мне, она крикнула:

– Тебе где постелить, Витя?

– А сено есть у тебя в сарае?

– Есть, только прошлогоднее, нынче еще не косили.

– Ничего страшного, постели мне там.

– Хорошо!

Она ушла в сарай, я тоже вышел на улицу и стоял, слушая тишину. В это время Ольга окликнула меня:

– Витя, ты где? Иди сюда!

– Сейчас!

Я медленно, сдерживая себя, зашел в сарай. Там было уже темно, но я увидел светлое пятно и пошел на него. Передо мной внезапно выросла Ольга, положила руки на плечи, и мы стали исступленно целоваться. Потом она легонько оттолкнула меня:

– Поду мальчишек посмотрю, потом приду, жди!

– Постарайся быстрее!

Ольга улыбнулась:

– Как заснут детки, так и приду.

Не торопись, а то успеешь.

И она выбежала из сарая, я тоже пошел к дому, мне нужно было забрать свое барахлишко и оружие. Потому, что любовь любовью, но идет война, и от этого никуда не денешься. Потом я разделся, лег и стал ждать Ольгу. Сено, хоть и прошлогоднее, пахло приятно, а где-то в углу шебаршились и попискивали мыши. И под эти запахи и звуки я, незаметно для себя, задремал. Проснулся я от того, что кто-то навалился на меня! Я провел боевой захват, но ощутил под руками податливое женское тело:

– Витенька! Ты что, мне же больно!

Окончательно проснувшись, я жарко зашептал ей на ухо:

– Олюшка! Прости, прости меня, дурака!

А оголодавшие руки уже гладили и мяли горячее тело.

Она не противилась и не отстранялась, а, наоборот, тоже ласкала меня! Наконец, мы слились в единое целое, это было так сладко, что мы почти теряли сознание. Потом мы лежали, обнявшись, и никак не могли отдышаться.