В окопах Сталинграда

Мы сидим на краю оврага, извилистого и голого, и смотрим, как ползет поезд внизу. Он страшно длинный, на платформах у него что-то покрытое брезентом – должно быть, танки. Короткотрубый, точно надувшийся паровоз тяжело и недовольно пыхтит. Он не жалеет дыма, тянет медленно, с упорством привыкшего к тяжести битюга.

– О чем вы думаете? – спрашивает Люся.

– О пулемете. Здесь хорошее место для пулемета.

– Юра… Как вы можете?

– А другой вон там вот поставить. Он прекрасно будет простреливать ту сторону оврага.

– Неужели вам не надоело все это?

– Что «это»?

– Война, пулеметы…

– Смертельно надоело.

– Зачем же вы об этом говорите? Если есть возможность об этом не говорить, зачем же…

– Просто привычка. Я теперь и на луну смотрю с точки зрения ее выгодности и полезности. Одна зубная врачиха говорила мне, что, когда ей говорят о ком-нибудь, она прежде всего вспоминает его зубы, дупла и пломбы.

– А я вот, когда я не в госпитале, стараюсь не думать о всех этих культях, трепанациях и прочих ужасах.

– Вы недавно работаете в госпитале, вот и всё.

– Второй уж месяц.

– А я второй уж год. А военный год – это добрых три мирных. А то и пять.

Люся опирается рукой на мое колено и смотрит мне в глаза. У нее маленькая родинка у левого глаза и ресницы такие, как у Седых, – длинные и загибающиеся кверху.

– А какой вы до войны были, Юра?

Ну что ей ответить? Такой же, как теперь, только немножко иной. Любил на луну смотреть, и шоколад любил, и в третьем ряду партера сидеть, и сирень, и выпить с ребятами.

Некоторое время мы сидим и молча смотрим на противоположный берег.

– Красиво, правда? – говорит Люся.

– Красиво, – говорю я.

– Вы любите так сидеть и смотреть?

– Люблю.

– Вы в Киеве тоже, вероятно, сидели с кем-нибудь на берегу Днепра вечером и смотрели?

– Сидели и смотрели.

– У вас там жена, в Киеве?

– Нет. Я не женат.

– А с кем же вы сидели?

– С Люсей сидел.

– С Люсей? Смотрите, как смешно, – тоже Люся.

– Тоже Люся. И она так же, как и вы, коротко подстригала волосы.

– А где она сейчас?

– Не знаю. Она осталась у немцев. Многие остались у немцев. Мои родители тоже у немцев.

– А у вас есть ее карточка?

– Есть.

– Можно посмотреть?

Я вынимаю из бумажника карточку. Мы сняты с Люсей вдвоем. Плохонькая любительская карточка на дневной бумаге, почти совсем выцветшая. Люся берет ее в руки и наклоняется так низко, что ее волосы касаются моего лица.