В окопах Сталинграда

Каменное нагромождение новых домов, возвышающееся над деревянными постройками, облепившими его со всех сторон. Покосившиеся, подслеповатые, они лепятся вдоль оврагов, ползут к реке, вылезают наверх, втискиваются между железобетонными корпусами заводов. Заводы большие, дымные, грохочущие кранами, паровозными гудками. «Красный Октябрь», «Баррикады» и совсем далеко на горизонте корпуса тракторного. Там свои поселки – белые, симметричные корпуса, маленькие, поблескивающие этернитовыми крышами коттеджи.

И за всем этим Волга – спокойная, гладкая, такая широкая и мирная, и кудрявая зелень на том берегу, и выглядывающие из нее домики, и фиолетовые совсем уже дали, и каким-то дураком брошенная ракета, рассыпающаяся красивым зелено-красным дождем.

Мы сидим на краю оврага, извилистого и голого, и смотрим, как ползет поезд внизу. Он страшно длинный, на платформах у него что-то покрытое брезентом, должно быть танки. Короткотрубый, точно надувшийся паровоз тяжело и недовольно пыхтит. Он не жалеет дыма, тянет медленно, с упорством привыкшего к тяжести битюга.

– О чем вы думаете? – спрашивает Люся.

– О пулемете. Здесь хорошее место для пулемета.

– Юра… Как вы можете?

– А другой вот там вот поставить. Он прекрасно будет простреливать ту сторону оврага.

– Неужели вам не надоело все это?

– Что – это?

– Война, пулеметы…

– Смертельно надоело.

– Зачем же вы об этом говорите? Если есть возможность об этом не говорить, зачем же…

– Просто привычка. Я теперь и на луну смотрю с точки зрения ее выгодности и полезности.

– А я вот, когда я не в госпитале, стараюсь не думать о всех этих культях, трепанациях и прочих ужасах.

– Вы недавно работаете в госпитале – вот и все.

– Второй уж месяц.

– А я второй уж год. А военный год – это добрых три мирных. А то и пять.

Люся опирается рукой на мое колено и смотрит мне в глаза. У нее маленькая родинка у левого глаза и ресницы такие, как у Седых, – длинные и загибающиеся кверху.

– А какой вы до войны были, Юра?

Ну что ей ответить? Такой же, как и теперь, только немножко иной. Любил на луну смотреть, и шоколад любил, и в третьем ряду партера сидеть, и сирень, и выпить с ребятами.

Некоторое время мы сидим и молча смотрим на противоположный берег.

– Красиво, правда? – говорит Люся.

– Красиво, – говорю я.

– Вы любите так сидеть и смотреть?

– Люблю.