В окопах Сталинграда

Я и сам сейчас…

Схватив автомат и забыв даже бушлат надеть, исчезает в дверях.

Неужели отрезали?

Связисты тянут сквозь дверь провод.

– Это точно, что фрицы в овраге?

– Куда уж точнее, – отвечает белесый, – нос к носу столкнулись. Человек пять ползло. Мы еще по ним огонь открыли.

– Может, то наши новую оборону занимали?

– Какое там наши! Наши еще в окопах сидели, когда мы пошли. Командира взвода еще по пути встретили, что с горлом перевязанным ходит. Начальника штаба искал.

– А ну давай соедини с батальоном.

Белесый навешивает на голову трубку.

– «Юпитер»… «Юпитер»… Алло… «Юпитер»…

По бесцветным, с белыми ресницами, глазам его вижу, что никто не отвечает.

– «Юпитер»… «Юпитер». Это я – «Марс»…

Пауза.

– Всё. Перерезали, сволочи. Лешка, сходи проверь…

Лешка, красноносый, лопоухий, в непомерно большой пилотке, ворчит, но идет.

– Перерезали. Факт… – спокойно говорит белесый и вынимает из-за уха загодя, должно быть еще на месте, скрученную цигарку.

Я выбираюсь наружу.

Со стороны оврага доносятся автоматная стрельба и одиночные ружейные выстрелы.

Потом появляется Чумак.

– Так и есть, комбат, – колечко.

– Угодили, значит?

– Угодили. В окопах, что по этому склону, расположились фрицы.

– И много?

– Разве разберешь? Отовсюду стреляют.

– А где Карнаухов?

– Пулемет переставляет. Придет сейчас.

Чумак вынимает зеленую пачку сигарет…

– Закуривай. Фрицевские.

Закуриваем.

– Да, Чумак, влопались. Что и говорить!

– Влопались, – смеется Чумак.

 – Но ничего, комбат. Выкрутимся. Мои хлопцы тоже здесь. Пулеметы есть. Запасов хоть отбавляй, они все побросали. В термосах даже ужин горячий. Чего еще надо?

Подходит Карнаухов. Он уже занял круговую оборону. Нашел два немецких пулемета. Гранат тоже много. Ящиков десять нетронутых. И, кроме того, в каждой ячейке, в нишах, лежат.

– Паршиво только, что с нашей стороны ихние окопы не простреливаются. Круто больно.

– А сколько людей всего у нас?

– Пехоты – двенадцать.

Двоих так и не нашел. Два пулемета станковых. Два ручных. Немецких еще два. Шесть, значит.

– Моих ребят еще трое, – вставляет Чумак, – да нас трое. Да двое связистов. Жить можно.

– Двадцать шесть выходит, – говорю я.

Карнаухов подсчитывает в уме.

– Нет, двадцать два. Ручные пулеметчики не в счет, они в числе тех двенадцати.

Со стороны оврага стрельба не прекращается. То вспыхивает, то замирает. Стреляют, по-видимому, наши – с той стороны. Немцы отвечают.