В окопах Сталинграда

Под прикрытием минометов немцы вылезают из оврага. Они успевают пробежать метров двадцать, не больше. Местность совершенно ровная, укрыться им негде. Поодиночке убегают в овраг. Большинство так и остается на месте. На глинистой, поросшей бурьяном земле одиноко зеленеют бугорки тел.

После третьего раза немцы прекращают атаки. Ширяев вытирает рукавом мокрый от дождя и пота лоб.

– Сейчас окружать начнут… Я их уже знаю.

В окно влезает Саврасов. Он страшно бледен. Мне даже кажется, что у него трясутся колени.

– В том сарае почти всех перебило… – Он с трудом переводит дыхание.

 – Осколком повредило пулемет… По-моему… – Он растерянно переводит глаза с комбата на меня и опять на комбата.

– Что – по-моему? – резко спрашивает Ширяев.

– Надо что-то… этого самого… решать…

– Решать! Решать! И без тебя знаю, что решать… Сколько человек вышло из строя?

– Я еще… не того… не считал…

– Не считал…

Ширяев встает, подходит к задней стене сарая. Сквозь разрушенное окно видно ровное, однообразное поле без единого кустика.

– Ну что ж! Двигаться будем, а? Здесь не даст житья…

Поворачивается. Он несколько бледнее обычного.

– Который час? У меня часы стали.

Игорь смотрит на часы:

– Двадцать минут двенадцатого.

– Давайте тогда… – Ширяев жует губами. – Только пулеметом одним придется пожертвовать. Прикрывать нас надо.

Оказывается, из пулеметчиков один Филатов остался. Кругликов убит, Севастьянов ранен. Ширяев обводит глазами сарай.

– А Седых? Где Седых?

– Вон, на стропилах сидит.

– Давай сюда!

Парень в майке, ловко повиснув на руках, легко спрыгивает на землю.

– Пулемет знаешь?

– Знаю, – тихо отвечает парень, почти не шевеля губами.

Он смотрит прямо на Ширяева не мигая.

Лицо у него совсем розовое, с золотистым пушком на щеке. И глаза совсем детские – веселые, голубые, чуть-чуть раскосые, с длинными, как у девушки, ресницами. С таким лицом голубей еще гонять и с соседскими мальчишками драться. И совсем не вяжутся с ним – точно спутал кто-то – крепкая шея, широкие плечи, тугие, вздрагивающие от каждого движения бицепсы.

Он без гимнастерки. Ветхая, вылинявшая майка трещит под напором молодых мускулов.

– А где гимнастерка? – Ширяев сдерживает улыбку, но спрашивает все-таки по-комбатски грозно.

– Вшей бил, товарищ комбат… А тут как раз эти… фрицы… Вон она, за пулеметом… – И он смущенно ковыряет мозоль на широкой загрубелой ладони.

– Ладно, а немецкий знаешь?

– Что? Пулемет?

– Конечно пулемет.