В окопах Сталинграда

На стенке – календарь с зачеркнутыми днями, список позывных, вырезанный из газеты портрет Сталина и еще кого-то – молодого, кудрявого, с открытым симпатичным лицом.

– Это кто?

Карнаухов, перехватив мой взгляд, конфузится.

– Джек Лондон.

– Джек Лондон?

Карнаухов стоит против света, я не вижу его лица, но по просвечивающим ушам вижу, что он покраснел.

– Почему вдруг Джек Лондон?

– Да так… Уважаю его… Вот и… Молока хотите?

– Молока? Здесь? Откуда?

– Сгущенного… Американского. Ребята достали.

Я с удовольствием облизываю ложку густого, приторно-сладкого, похожего на липовый мед молока.

– А все-таки откуда у вас этот портрет?

– Откуда? – смеется Карнаухов. – Из госпиталя, конечно. Я там всю библиотеку перечитал. А «Мартина Идена» не успел. Ну и… взял с собой на время.

– Вы любите Джека Лондона?

– Да. Я его несколько раз перечитывал.

– Я тоже люблю.

– А его все любят. Его нельзя не любить.

– Почему?

– Настоящий он какой-то… Его даже Ленин любил. Крупская ему читала.

– Дадите мне потом почитать?

– Ладно.

– А кого вы еще любите из писателей?

Он опять смущается.

– Я мало читал. У учительницы нашей только Лондон был, не знаю, откуда она его взяла, знаете, в коричневых обложках, приложение. И еще какая-то чепуха – Мельников-Печерский и еще кто-то, не помню уже, иностранный.

– Ну, это в школе. А потом?

– Потом? Потом времени не было. Я на шахте работал. В Сучане. Знаете? Около Владивостока.

– Знаю.

– Я, пацаном когда был, в Америку совсем уже бежать собрался, золото в Клондайке искать.

Стащил двустволку у отца, сухарей набрал. Даже на норвежскую шхуну забрался. Мы во Владивостоке тогда жили. Отец грузчиком в порту работал.

– Ну?

Карнаухов улыбается, разглядывая ногти.

– Как видите. За шиворот домой приволокли. Как щенка. Дней пять потом отлеживался. Ручка у бати, сами понимаете.

И он опять смеется.

Потом появляется откуда-то патефон, старенький, дребезжащий, и мы больше догадываемся, чем наслаждаемся Козловским, Давыдовой и дуэтом из «Запорожца за Дунаем».

Иголка только одна, и мы попеременно точим ее о разбитую тарелку.

– Ну вот и все, что у меня есть, – почесывая затылок, говорит Карнаухов. – Разве что передовую вам еще показать… Только к самым окопам сейчас не пройти. Придется отсюда, из развалин.

Мы устраиваемся у низенькой каменной стенки. Вероятно, здесь была квартира. Скрученная огнем железная кровать, швейная машина, мясорубка…

Впереди овраг.