Моя жизнь. Лирические мемуары

Разного же рода отребье, а проще – дерьмо, которое болталось в локальных ополонках мировой войны, и имело свои «местнозначимые» грешки, – на родину тоже взирало с опаской: там ведь (по тяжести греха) вырисовывались – либо тюрьма, либо – лагерь и забвение.

…К слову: холуйствующая публика – вовсе не была однородной: разнилась – и по тяжести грехов, и по мозгам. И отдельные её «представители», прозрев, (или раскаявшись) – всё же возвращались. Даже зная, что их ждёт. «Прозревшие» понимали, что, как отработанный материал – послевоенной чужбине они вряд ли понадобятся.

Даже, во что ни на есть – мусорном качестве! И предпочитали вернуться, и отбыть лагерную повинность (а то и встретить смерть) – на родине…

Но были и те, кто нашёл в неволе своё личное счастье. Да вот незадача: избранник или избранница, часто были (в социальном плане) – и другой веры, и другого сословия, и другой ментальности. Но когда подобные мелочи были для сердец помехой? Война не запрещала любить, даже в неволе. И куда отправиться на жительство после окончания войны – не всегда зависело от долга и от ностальгии по родине.

Чувство перевешивало…

Что бы там ни было, но Ася оказалась (вместе со встреченной любовью) в Америке, кажется, в граде Бостоне. Её благоверным оказался бельгиец, инженер-электрик по профессии, полюбивший перемещённую на чужбину русскую девушку Асю. Поговаривали, что в те годы она выглядела аппетитно, и по-славянски фактурно.

Была ли Ася там счастлива – сказать не могу, не знаю.

Но прожила (по сведениям, дошедшим до меня) – долгую жизнь, и умерла в довольно почтенном возрасте: наследственность сказалась и на чужбине…

Каким образом она дала о себе знать уже после смерти «отца всех народов» – мне неизвестно. Но приезд в Союз, и свидание с родными – состоялись. Была «оттепель», было истечение срока давности, да и сам прецедент – к теме предательства отношения не имел. «Органы» в то время уже не интересовало, по какой причине в 41-вом кто-то оказался на чужой территории; интересовало только – почему не вернулся.

Свидания были разрешены. Конечно, в определённом месте, и в определённое время. Конечно, под присмотром. И только с родственниками, не имеющими? отношения… к государственной? тайне. Но – разрешены. Были слёзы, рыдания, воспоминания. Во время встреч демонстрировались (и в очередь раздаривались) привезённые из-за моря «безделушки» – в виде тряпок, заморских сладостей, и бытовой техники. Под надзором органов.