Во имя отца и сына

Тем самым показал свой характер. В нем чувствовалась упертая Богацкова порода. Поэтому Петр Корнеевич тут же притворился всерьез обиженным на беспощадного и своенравного родителя.

А Корнея Кононовича, в свою очередь, бесила упертость сына, не способного к чистосердечному раскаянию.

– Нет, сукин сын, – подумал он, – узял ба и раскаялси. Вот тоды и у мине малость полегчало ба на душе!

Никак он не мог успокоиться и продолжал в душе негодовать по поводу прескверного уличного поведения своего непутевого сына.

После этого предварительного разговора Корней Кононович пригласил сына расположиться в тени разлапистого старого куста боярышника высотой метра четыре. Там в полуденный зной все еще сохранялись остатки прохлады, и вовсю пахло цветущим перегретым чабрецом, молодой полынью и горечью оцветавшего дикого терна. Петр Корнеевич знал, что этот куст боярышника был посажен предусмотрительным прадедом, покойным Харитоном Кондратьевичем Богацковым.

Тот в свое время сам обихаживал его с особым нежным чувством благодарности за его спасительную тень от несносной летней кубанской жары. Своим сыновьям он наказывал, чтобы впредь как зеницу ока берегли они этот его любимый куст.

Когда перешли в тень под роскошно разросшиеся кусты боярышника и там присели на траву, Петр Корнеевич продолжал наблюдать за отцом исподлобья, жадно курил и о чем-то напряжённо думал.

Корней Кононович чуть остыл и сменил гнев на милость.

– До чего ж ты, Петро, упертый уродилси. Ума не приложу откуда ты такой узялси! – более спокойным голосом упрекнул он сына и сплюнул в сторону ком густой слюны. – Ишь ты, какой шкодливый, пакостник, а покаяться и не подумал!

Петр Корнеевич был так смущен и озадачен этим упреком, что не знал, как ему дальше вести себя с отцом.

Корней Кононович все еще продолжал хмуриться. Потом достал тряпку из-за пояса и долго тер ею лоб. Он тоже, как и сын, искоса наблюдая за ним, щурил хитроватые глаза.

После образовавшегося небольшого перерыва в разговоре с сыном Корней Кононович свернул толстую цигарку, высек кресалом о кремень сноп сизоватых искр, и трут, прижатый пальцем к кремню, начал медленно тлеть.