Окруженцы. Киевский котел. Военно-исторический роман

Прижимаясь к земле, он подполз к Кустову, попытался перевернуть его бездыханное тело, потом оставил его на месте и сделал еще перебежку. В это время в воздухе на несколько секунд повисла желтая ракета – сигнал к отходу. Прикрывая друг друга огнем, подбирая раненых, отделения начали медленно отходить на исходный рубеж. Сержанта Кустова и еще нескольких бойцов из других батальонов похоронили в общей могиле у сельской церквушки. После похорон Волжанов и Додатко вызвали на командный пункт батальона поочередно всех бойцов отделения Кустова.

Вызвали Хромскова. Он ожидал этого и прибежал удивительно быстро.

– Доложите, Хромсков, при каких обстоятельствах погиб сержант Кустов! – приказал комиссар.

– Видите ли…

– Без всяких «видите ли»! Мы-то видели…

– Гм… – Хромсков пожал плечами. – Дело в том, товарищ комиссар, что за сержантом Кустовым и раньше замечалась боязнь… И сегодня он не выдержал, побежал назад…

– Враки! – прервал Жарков.

– Подождите, товарищ Жарков, – сказал спокойно комиссар, – не надо горячиться.

Хромсков заметил, с какой ненавистью смотрели на него все присутствовавшие в амбаре командиры. Он понимал, что на этот раз командир и комиссар батальона могут расправиться с ним строго по законам военного времени, а по неписаным законам окружения – просто расстрелять. И он стал заискивать:

– Правда, могло быть, что сержант что-то хотел мне доложить или спросить…

– А где вы были в тот момент? – Комиссар в упор буравил воспаленными черными глазами маленькое белесое лицо Хромскова.

– Я находился от взвода на расстоянии слышимости голоса…

– Так почему же никто из взвода не слышал вашего голоса?

– Стрельба, знаете, множество команд… Комиссар, не отводя буравящего взгляда от Хромскова,

вдруг спросил его совершенно о другом:

– Давно я уже вас знаю, Хромсков, а до сих пор никак не пойму одного: просто трус вы или что-нибудь похуже? Кто вас таким воспитал?

– Вы, товарищ старший политрук, хорошо знаете, что я пензенский сирота, – на маленьком белесом лице Хромскова появилась страдальческая гримаса.

– Это-то я знаю, потому именно и удивляюсь: ведь сироты хорошо воспитываются нашей советской властью. Я много видел детских домов.

– Я не был в детском доме, а рос и воспитывался у дедушки. Почти до двадцати лет ходил в лаптях и лыком подпоясывался. Еще мальчонкой я участвовал в ликвидации кулачества.