Момент истины

Летчики… Ладно, скажи спасибо, что этих дали».

Они вышли к всполью и все четверо встали за кустами. На поле, метрах в двухстах от них, виднелся добротный дом с мансардой, левее – две бедноватые хаты, за ними зловеще чернел лес.

– Это дом Павловских, – показал Алехин.

– Он заколочен, – заметил Таманцев.

– Да… Сам хозяин, Павловский-старший, арестован как фольксдойче… Сидит в Лиде, – объяснил Алехин Фомченко и Лужнову. – В меньшей хате, – Алехин указал рукой, – проживает Юлия Антонюк.

– А это кто? – нетерпеливо осведомился Таманцев.

– Сирота… Она с детства в услужении у Павловских; то ли батрачка, то ли служанка – не поймешь. Имеет дочку полутора лет.

– От кого? – спросил Таманцев.

– Поговаривают, что от немца, но я думаю иначе… Эта Юлия – родная сестра жены Свирида. Кстати, вон его хата…

– А кто это – Свирид? – вступился Фомченко.

– Приятель капитана, – с иронией заметил Таманцев. – Он и подарил нам Павловского.

– Вот именно… – улыбнулся Алехин и пояснил Фомченко: – Обездоленный человек, горбун.

– А тетка? – озабоченно спросил Таманцев. – У Казимира тут где-то есть родная тетка.

– Не здесь, а в Каменке… Я отдаю предпочтение Юлии. На две засады у нас просто нет сил.

– Нам-то все равно, где блох кормить – там или тут. – Таманцев сплюнул. – Только просветите. Не дайте помереть дурой! При чем тут Юлия? Почему Павловский должен появиться здесь?…

32. Алехин

Трудно было допустить, что, попав в эти места после многих месяцев отсутствия, Павловский не попытается встретиться с кем-либо из родных или близких ему людей.

Но с кем?

Отец, которого он, по словам крестьян, уважал и любил, находился в тюрьме, дом стоял заколоченный, и со стороны издалека было видно, что там никто не живет. Следовало предполагать, что Павловский через кого-нибудь (скорей всего, через свою родную тетку, Зофию Басияду) постарается узнать о судьбе отца.

Как я выяснил, Басияда, истовая католичка, без симпатии относилась к немцам, запрещавшим религиозные службы на польском языке и жестоко притеснявшим не только рядовых верующих, но и «наместников Божиих» – ксендзов.

Фактом было, что она, наполовину немка, не подписала фолькслист, как это сделали ее брат и племянник, хотя в тяжелых условиях оккупации германское гражданство давало немалые блага. Своего единственного брата она любила, с племянником же отношения у нее, как я понял, были не лучшие.