Фустанелла

Петросу дали не только крышу над головой, но и образование, влюбили в музыку австрийского композитора, в честь которого он и стал в последствие Фрицом Шубертом.

Немцы спасли его, а англичане, на взгляд Фрица, толкнули тогда его народ на бойню, что и стало причиной геноцида. Так он оправдывал свой коллаборационизм и вовсе не считал себя предателем. Он служил верой и правдой тем, кто сохранил ему жизнь. Выслуживался как мог.

Что до жизней своих соплеменников, то до них ему не было дела.

Греки не способны были себя защитить в Смирне, оставив свои торговые лавки, ремесленные мастерские и дома. Слабым оказался и его отец, не уберегший семью и сложивший голову так бездарно.

Фриц Шуберт возненавидел за это всех греков. И не только за это. Он помнил то, что произошло задолго до резни в Смирне, то, что случилось во время «потопа» и после «исхода».

…Его отец нещадно эксплуатировал своих соплеменников-батраков на фамильной табачной плантации.

Нерадивых сек плетью до крови. Однажды маленький Петрос стал свидетелем нападения на отца уставших от его побоев наемных рабочих. Они набросились на него во время сиесты за то, что тот запретил «лодырям, не заслуживающим отдыха» расслабляться до заката солнца.

Отец вызвал османских полицейских, и те усмирили бунт. Сборщики табака затаили обиду. Когда наступили тревожные времена и погромы, эти «бездельники» вынашивали планы отомстить плантатору, притворившись турецкими мародерами.

Петрос хорошо усвоил, что отец боялся своих соплеменников ничуть не меньше сторонников Ататюрка. Может быть, поэтому он замешкался, не вывез семью и капиталы до того, как стало совсем поздно. Как он допустил, что в их дом ворвались эти нищие?! Да, Петрос помнил все. Как отец приказал забиться под кровать и как он спрятался сам вместо того, чтобы выгнать бандитов, осмелившихся на такое. Они топтали своими грязными башмаками их натертый до блеска пол.

И он видел эту нечищеную обувь, слышал их злобные реплики.

Его сердце стучало как неистовый барабан, когда бородатый батрак решил заглянуть под кровать. Он едва не засунул свою волосатую руку, чтобы нащупать там живое съежившееся создание, переставшее дышать от страха и немощи. Они не пощадили бы сына своего угнетателя. Но в это мгновение с улицы от стоявшего на стреме подельника донесся сигнал о приближении турок.