Корзина полная персиков в разгар Игры

Ничего тут нет из ряда вон,– спокойно заметил сытого вида статный молодой человек, с не вяжущимся с его физиономией жалкими обносками бродяги вместо подобающего костюма.

– Кто празднику рад, тот до свету пьян, – бросил скрипучим голосом худосочный ежистый тип в перешитой шинели, – намедни ж Пасха, Петруша!

С этими словами долговязый ежистый полез было к крепкому малому целоваться, но был резко отстранён:

– Надоел ты мне нынче, Ермил, пить не дам больше! Грех-то до разговления-то…

– Грех перший слово своё не держать, Петруша…

– Ершист ты, Ермил, да и на тя управа найдётся.

– Ежу для того щетины даны, чтоб собаки не кусали.

Извозчик продолжает басом тираду, смачно сплюнув на мокрый лежалый снег:

– Ты, Петруша, вина давеча обещал, так слово своё держи, мать твою!

– Да вы все мне опротивели уж донельзя.

– Не рубля надобно мне, внимания! Обещал, так сам и угощай, уважь друга. Друга г-рю уважь! – гудит, не унимаясь, ломовой Влас.

– Можешь ли ты, Пётр, войти в понятие? – присоединяет к нему свой скрип Ермил.

– Ладно, чёрт с вами, последний раз нынче! Эй, гуляем! – звонко кричит Пётр Охотин, – все в кабак, все кто Петрушку добром помнит! Давай, Ермилка, лови транспорт!

– Не омманешь ль ты мя? – промычал Влас, всё больше раскисая от выпитого с утра.

«Ну ничего, последний раз с народом повеселюсь, а послезавтра к отцу надо в приличном виде, поздравлять со днём ангела, чтоб и мать не обидеть, не дай Бог. Успокоить, мол, из университета не выгонят», – эта мысль сверлит, а взбаламученное тремя подряд ночами нутро требует очередной дозы сорокаградусного хлебного вина.

– К Домне Авдеевне! Вперёд! – звонко восклицает на весь околоток Охотин Четвёртый, как звали его дома, а Влас издаёт нечленораздельный рычащий звук и бражная компания устремляется в кабак. Облобызавшись с нетвёрдо стоящим на ногах громогласным Власом, Пётр останавливает коляску.