Поле заживо сожженных

Что же мешает теперь говорить в полный голос о неизбывном горе солдатки Анюты Сивцовой с тремя детьми, угнанной вместе с ними в немецкое рабство, беременной четвертым, родившемся уже в неволе? «Что не могла глядеть назад, / Где дом пылал зажженный, / Как гнал ее чужой солдат / На станцию с колонной; / Что не могла она сберечь / В саду трехлеток-яблонь; / Что шла, покинув дом и печь, / А так детишки зябли! / Что шла, как пленные, в толпе / На запад под конвоем…» Сам автор всю войну искал возможность рассказать о ее судьбе:

Я начал песню в трудный год,

Когда зимой студеной

Война стояла у ворот

Столицы осажденной…

И где бы ни переступал

Каких домов пороги,

Я никогда не забывал

О доме у дороги.

О доме горестном, тобой

Покинутом когда-то.

И вот в пути, в стране чужой

Я встретил дом солдата.

Тот дом без крыши, без угла,

Согретый по-жилому,

Твоя хозяйка берегла

За тыщи верст от дому.

Она тянула кое-как

Вдоль колеи шоссейной —

С меньшим, уснувшим на руках,

И всей гурьбой семейной.

Кипели реки подо льдом,

Ручьи взбивали пену,

Была весна, и шел твой дом

На родину из плена.

Полупрочитанность «Дома у дороги» остается и даже становится все заметней, едва ли не выступает на первый план. И вот почему мы можем так сказать. Спустя более полувека после изгнания врага с родной земли общество только начинает осознавать: в России даже нет памятника 16 миллионам замученных немецкими фашистами гражданских лиц, что на пять миллионов превышает потери Красной Армии.

Людей буквально ошарашили только что опубликованные энтузиастами такие архивные материалы о злодеяниях гитлеровцев в родной Александру Твардовскому области: в ней каратели «сожгли дотла более пяти тысяч сел и деревень, из них около 300 вместе с мирными жителями». Помножьте эти цифры на восемнадцать оккупировавшихся территорий нынешней Российской Федерации. На фоне названных чудовищных злодеяний страна, можно сказать, практически не слышит обращенного к ней в «Доме у дороги» голоса великого мастера ритмического искусства:

Как жадно в рост идет трава

Густая на могилах.

Трава – права.

И жизнь жива.

Но я про то хочу сперва,

Про что забыть не в силах.

Та память горя велика,

Глухая память боли.

Она не стишится, пока

Не выскажется вволю.

И в самый полдень торжества,

На праздник возрожденья

Она приходит, как вдова

Бойца, что пал в сраженье.