Сожженная рукопись

Бледный что-то буркнул, и они стали делить между собой эту кучу ценностей и мятых денег. Водка подействовала, и Сёмка уже спал.

«Что, если бы Бледный не упредил Быка? – думал Онь-ка. – Братишки так же добили бы Бледного, да и нас за одним, чтоб не вякали». Но случилось так, как случилось. «Прав тот, кто бьёт первым. Если не прав, рука сдрыжит. Не бойся смерти, о жизни не думай» – в голову лезли воровские каноны.

Сон и водка сделали благое дело. Онька проснулся, как сжатая пружина, был здоров и бодр. Бледный, опершись на пианино, играл что-то спокойное и грустное.

Рядом лежало английское кепи, портфель из тиснёной коричневой кожи и круглый футляр, в которых носят чертежи. Бледный одет был в походные бриджи, ботинки с крагами.

Братишки разделили столовое серебро и в две половины заталкивали в баульчик. Такие баулы носили когда-то доктора. «Срываемся», – подтвердили они догадку. Сёмка спал, озабоченно сморщив розовое лицо. «Лучше бы его не брать», – мелькнула жалостливая мысль.

В понедельник придёт Груня – добросовестная деревенская баба из раскулаченых, тихая, осторожная, как мышка.

У неё есть ключ. Принесёт накрахмаленные воротнички, рубашки, приберётся. Бледный перед уходом что-то сжёг в камине и крупно написал на тетрадном листе: «Всё, что осталось, забирай. Мы уехали совсем, спасибо за труды».

Писал и думал о своём: «Не сегодня-завтра старичок расколется, золотари вытащат труп. Жизнь – игра в некраплёные карты. Выиграл ты, проиграл твой партнёр. Не радуйся, не унывай. Ну, да ещё не конец.

Вскроем колоду, – он мысленно вскрыл её, ощутив треск рвущейся упаковки и знакомый волнующий запах. – Поиграем, судьба». Но он лукавил: в заднем кармане его бриджей покоился шестизарядный «бульдог».

«Живым не возьмут», – успокаивал холодный рассудок. Бледный присел, посидел, встал перед иконкой, перекрестился и, не оглядываясь, вышел. На расстоянии нескольких шагов, как тень, двигалась вся его поредевшая стая. За Братишками шли пацаны.

Туда, в неизвестность

Андрюша последний раз оглянулся.

По одну сторону, словно стена, высился сосновый пружинистый бор. А напротив, на вырубленном месте стояли бараки, угрюмые, как арестанты. «Нет, это не деревня: тут нет доброты. Тут всё чужое, здесь не живут, а терпят, прячутся. Но жалко, жалко уходить опять в никуда…»

По тракту до города три километра. Рядом тарахтит пустая телега. Извозчик, матюгнувшись, дёрнул вожжами, и лошадь чаще задёргала крупом, обойдя путников. Однако легко идти без поклажи.