Повести военных лет

Мне тоже вспоминается этот экзамен. Его проводила совсем молоденькая, хорошенькая, беленькая, как одуванчик, Марго. Мне было поручено, когда она заикнулась, что будет вести у нас географию, «обработать» её. «Мы на тебя надеемся, Антон, чтобы меньше четвёрки ни у кого не было. Народ тебе доверяет, так что постарайся», – просил меня Михаил. Я старательно выполнял волю народа. Ходил с ней в кино, провожал аж за «Ушаковку», таскался на западно–европейские танцы. Правда, танцевали с ней другие, я был не горазд. Дрожал за свою шкуру, пробираясь по глухим улицам обратно.

И это дало «всходы». Она расцвела, прилипла, как мякиш хлеба, весь урок смотрела мне в переносицу, хотя говорила, к примеру, о Монголии . «Народ» понял, что всё в порядке, резался в картишки, похрапывал; «наука извозчиков» была в забвении. И как это получилось, сам не ведаю, но стал я этого «одуванчика» целовать. Под сердцем у меня появилась щемь, в коленках – дрожь, в ушах казалось гудение моторов. Я понял, что ещё два–три таких вечера и с «одуванчика» полетит пух. В тот вечер между ласками я передал ей списочек, кого бы она имела «в виду» на экзамене. Списочек был невелик, всего шесть душ. Себя я из скромности не внёс Мы целовались до одури, сердце прыгало, как щегол в клетке, чтобы колени не дрожали, ноги я заплетал кренделем. Но где-то под фуражкой, в «котелке» что-то сработало, и благоразумие охладило чувство, как окунуло в воду. Каждый вечер я уходил , но не к ней, а делал вид. Мишка что –то заметил: «Смотри, Антон, не подведи, а то –хана!» За день до экзамена Марго перехватила меня в вестибюле. Мне было стыдно, как голому в трамвае. «Лопух ты, Антон, ну прямо как у Лескова. Я то думала, что ты мужчина. Зачем же подавать надежду, которую не хочешь выполнять, ну зачем? Разве это по-комсомольски? Да разве я требовала жалости!? Право, какой-то ты несуразный, не как все. Больной, что- ли?» Она ещё что-то впихивала в свои слова обидное для мужчины, что и не выговорить. Я старался услышать звонок и когда он раздался, кинулся в дверь, как в спасательный круг с борта горящего парохода. В день экзамена она вошла в класс траурно-торжественно, в чёрном костюме, белой ажурной блузке. Опять была одуванчиком, но каблучки постукивали как-то резковато. Раскрыла журнал, повела пустотой взгляда в мою сторону, достала из маленького карманчика клочок бумажки, в котором я узнал мой список лиц, которых она должна была иметь «ввиду». Миша многозначительно моргнул мне.