Хроника пикирующего бомбардировщика

Судя по выражению лица Кузмича и виду маленького моториста, Кузмич ничего приятного тому не сказал. Маленький даже не пытается оправдываться.

– Добрейшей души человек Кузмич! – говорит первый.

– А его подопечный Осадчий – самый бестолковый моторист ВВС…

Кабина бомбардировщика. Приборная доска, кресло летчика с бронеспинкой, рога штурвала…

– Здесь сижу я – старший лейтенант Сергей Архипцев, – говорит первый голос.

В тесной кабине еще рация, пулемет и свободно движущееся глубокое сиденье.

– А здесь я – лейтенант Вениамин Гуревич, – говорит второй.

А вот наглухо отгороженная от пилотов кабина стрелка-радиста. Эта кабина не для долгих разговоров и медлительных раздумий. Здесь все очень строго, если не считать фотографии миловидной девушки на передатчике и небольшой репродукции картины Дега «Голубые танцовщицы», которая заботливо засунута за металлическую табличку-инструкцию аварийного выпуска шасси.

– Я стрелок-радист, старшина Евгений Соболевский, – говорит третий голос.

 – Здесь у меня радиостанция. И Лена. Это инструкция, которой никогда не придется пользоваться, а это просто Дега… Ну и, конечно, пулеметы. В общем, довольно уютно…

И опять мокрые «пешки», мотористы, механики и оружейники…

Человек шесть мотористов закончили работу и, перекинув сумки с инструментами через плечо, идут через все поле к баракам.

– А вон там, за санчастью, расположена вторая эскадрилья…

– Наш дом…

– Построенный в стиле баракко…

На фоне далекого приземистого строения медленно проползает «студебекер»…

День первый

«Студебекер» тащил большую платформу.

На платформе возвышалась гора бомб в ящиках из деревянных реек.

Моросил дождь. Черные бомбы блестели сквозь белые рейки. Наверху, на бомбах, сидела команда оружейников. Пятеро парней накрылись куском брезента, хоронясь от дождя.

«Студебекер» с бомбами прополз мимо барака второй эскадрильи.

«Луч луны упал на ваш портрет…» – донеслись из барака звуки патефона.

Два молоденьких летчика расположились в углу барака возле патефона. «Луч луны упал на ваш портрет…» – грустно пел Утесов. Эта фраза повторялась много раз: один из летчиков все время ставил пластинку сначала, а второй записывал текст.

– Значит, так, – сказал в паузе тот, который пишет, – «Луч луны попал на ваш портрет, милый друг…»

– Не «попал», а «упал»!

– Ага! «Упал», значит, – пробормотал летчик.