Другие берега

Вдруг, блаженно застонав, он находит в ней любимое им в детстве место: «Sophie n’еtait pas jolie…»[31 - Соня не была хороша собой… (Прим. Набокова.)]; и через сорок лет я совершенно так же застонал, когда в чужой детской случайно набрел на ту же книжку о мальчиках и девочках, которые сто лет тому назад жили во Франции тою стилизованной vie de ch?teau[32 - Усадебная жизнь (прим. Набокова).], на которую Mme de Sеgur, nеe Rostopchine[33 - Мадам де Сегюр, рожд. Ростопчина (прим. Набокова).] добросовестно перекладывала свое детство в России, – почему и налаживалась, несмотря на вульгарную сентиментальность всех этих «Les Malheurs de Sophie», «Les Petites Filles Mod?les», «Les Vacances»[34 - «Сонины проказы», «Примерные девочки», «Каникулы» (прим.

Набокова). Автобиографическая повесть популярной детской писательницы графини Софьи де Сегюр (урожд. Ростопчина, 1799–1874) «Злоключения Софи» (1858) была известна в русском переводе (1869) А. А. Разимова под названием «Сонины проказы». ], тонкая связь с русским усадебным бытом. Но мое положение сложнее дядиного, ибо когда читаю опять, как Софи остригла себе брови или как ее мать в необыкновенном кринолине на приложенной картинке необыкновенно аппетитными манипуляциями вернула кукле зрение, и потом с криком утонула во время кораблекрушения по пути в Америку, а кузен Поль под необитаемой пальмой высосал из ноги капитана яд змеи, – когда я опять читаю всю эту чепуху, я не только переживаю щемящее упоение, которое переживал дядя, но еще ложится на душу мое воспоминание о том, как он это переживал. Вижу нашу деревенскую классную, бирюзовые розы обоев, угол изразцовой печки, отворенное окно: оно отражается вместе с частью наружной водосточной трубы в овальном зеркале над канапе, где сидит дядя Вася, чуть ли не рыдая над растрепанной розовой книжкой. Ощущение предельной беззаботности, благоденствия, густого летнего тепла затопляет память и образует такую сверкающую действительность, что по сравнению с нею паркерово перо в моей руке и самая рука с глянцем на уже веснущатой коже кажутся мне довольно аляповатым обманом. Зеркало насыщено июльским днем. Лиственная тень играет по белой с голубыми мельницами печке. Влетевший шмель, как шар на резинке, ударяется во все лепные углы потолка и удачно отскакивает обратно в окно. Все так, как должно быть, ничто никогда не изменится, никто никогда не умрет.