Крещение огнем. Башня Ласточки

Краснолюд свято верил, что, как и в предыдущей войне, именно из-за Ины, из Соддена развернется сокрушительное контрнаступление армий союзных королевств, и недобитки поверженного Нильфгаарда со срамом убегут за Яругу.

И действительно, новая дорога снова приблизила их к войне. Ночью небо впереди неожиданно осветилось гигантским заревом, а днем они обнаружили столбы дыма, пометившие горизонт на юге и востоке. Однако поскольку все еще неизвестно было, кто бьет и палит, а кого бьют и палят, постольку они двигались осторожно, высылая на дальнюю разведку Персиваля Шуттенбаха.

Однажды утром их неожиданно догнал гнедой жеребец без седока. Зеленый чепрак с нильфгаардским шитьем пестрел темными потеками крови. Нельзя было с уверенностью сказать, была ли это кровь наездника, убитого рядом с телегой гавенкара, или же она пролилась позже, когда конь уже обрел нового хозяина.

– Ну, вот и конец заботам, – сказала Мильва, глядя на Геральта. – Ежели это и вправду были заботы.

– Настоящая забота в том, что мы не знаем, кто седока из седла вышиб, – буркнул Золтан.

 – И не едет ли этот кто-то следом за нами и нашей бывшей тыловой охраной.

– Это был нильфгаардец, – сквозь зубы процедил Геральт. – Он говорил почти без акцента, но беглые кметы могли его распознать…

– Надо было его тогда кончать, ведьмак, – повернула голову Мильва. – Смерть была бы полегче.

– Он восстал из гроба, – покачал головой Лютик, красноречиво глядя на Геральта, – только для того, чтобы сгнить в каком-нибудь рву.

На этом закончилась эпитафия Кагыру, сыну Кеаллаха, выпущенному из гроба нильфгаардцу, утверждавшему, что он вовсе и не нильфгаардец. Больше о нем не говорили. Поскольку Геральт, несмотря на многократные угрозы, так и не захотел расстаться с норовистой Плотвой, на гнедого взобрался Золтан Хивай. Краснолюд не доставал ногами до стремени, но жеребчик был спокойный и не возражал, чтобы им командовали.

* * *

Ночью горизонт светился заревами, днем ленты дымов вздымались в небо, пачкая голубизну.

Вскоре они натолкнулись на сожженные постройки, языки огня все еще ползали по обугленным балкам и конькам. Неподалеку от пожарища сидели восемь оборванцев и пять собак, совместно отдирающих остатки мяса с раздувшегося, частично обуглившегося конского трупа. При виде краснолюдов пиршествующие в панике разбежались. Остался только один человек и один пес, которых никакая опасность не в состоянии была оторвать от торчащих гребнем ребер павшей лошади.