Жизнь как она есть. Объяснение в любви

Я в поисках истины,

зверя степного гонимей,

судьбою истерзан,

у гроба стою

нераспятый.

Пока не исчез я бесследно

под крышею гроба

в утробе отчизны твоей,

каменистой и ржавой,

скажи мне:

к чему

так стремились при жизни

мы оба?

Скажи наконец:

что есть истина,

боже мой правый[16 - Абашидзе Ираклий. Голос у Голгофы / Пер. Арс. Тарковского. Цит. по Абашидзе Ираклий. Избранное. М.: Художественная литература, 1979. С. 212. Здесь и далее в цитировании сохраняются особенности советской орфографии в передаче слов «Бог» и связанных с ним.

].

Стихотворение было для Бориса откровением. Выражением его собственной душевной боли. Однако оно являло истину страдания, но не саму Истину.

В букинистическом отделе «Книжного мира» на Калининском проспекте, куда Борис часто заходил в те времена, когда хорошие книги были еще бо?льшим дефицитом, чем хорошая колбаса, ему случайно попалась книга Ираклия Абашидзе о поисках следов Руставели в Палестине. Из нее он узнал, что полюбившееся ему стихотворение входит в большой цикл стихов, связанных с этими изысканиями.

Потом Борис так же случайно увидел по телевидению выступление Абашидзе на творческом вечере и был потрясен услышанным. Престарелый поэт почти потерял речь, он сипел и хрипел, тяжело выговаривая слова. «Бог наказал меня, лишив голоса», – сказал он со сцены в полный зал и с трудом прочитал одно свое стихотворение…

Борису невыносимо захотелось написать ему письмо и поделиться чувствами, которые переполняли его, словно перегретый пар готовый взорваться котел.

Он чудом раздобыл адрес, дозвонившись в Союз писателей, и в коротком страстном письме написал о том, как его поразили стихотворение, голос и судьба поэта, спрашивал о цикле стихов, посвященных Руставели, и закончил своим собственным не менее страстным и отчаянным стихотворением:

Я слышал голос твой, поэт,

глас у Голгофы.

Распятья страшный силуэт

чернел сквозь строфы.

Ты припадал к его кресту –

ключу в пустыне.

Взывал об истине к Христу

как благостыне.

И рядом с ним себя распял,

алкая правды.

А он уста сжимал,

молчал.

Ты тщетно страждал.

На кожу пыльную земли

мольбы,

как кровь, стекали,

до слуха Божьего не шли

и иссыхали.

И вскоре голос твой пропал –

иссох от жажды.

Росинки ты не получал,

ни слова правды.

Тебя, поэт, бог покарал

за святотатство.

Он истины, как ты, не знал,

само коварство…

Это был бунт.