Шедевры классической оперы. 150 оперных либретто с биографиями композиторов

Мейербер умер 2 мая 1864 г. в Париже. – Значение Мейербера для европейской оперной музыки весьма значительно. Его музыкально-драматический стиль оказал влияние и на Францию (Галеви), и на Италию (Верди в «Дон-Карлосе»), и на Германию (Вагнер в «Риенци»), и на Россию (Рубинштейн в «Маккавеях», Соловьёв в «Корделии»). Мейербер – один из величайших знатоков техники композиции с одной стороны, сцены – с другой, и театральной публики – с третьей стороны. В мелодии он – итальянец, в гармонии – немец, в ритмике и инструментовке – француз.

Мелодией он очаровывает публику; гармоней достигает чисто-музыкальных эффектов (может прокрасться в любой лад с осторожностью заговорщика, может и выскочить с отвагой Рауля, смотря по художественной необходимости), ритмикой и инструментовкой – драматической и живописной выразительности. В результате, это один из величайших оперных композиторов «синтетического» направления, пытавшийся примирить два исконных и по существу непримиримых течения оперы: «музыкальную драму» и «мелодическую оперу» (см. «Очерки истории оперы», в начале этой книги). Мейербера потому можно смело поставить рядом с величайшими оперными синтетиками всех времён, – Глюком, Моцартом, Вагнером. – Как человек всесторонне образованный, Мейербер в своих операх отзывался на современные ему литературные и общественные веяния; в этом отношении ему много помог либреттист Скриб. Таким образом, «Роберт», этот французский «Фрейшиц», затронул весьма чувствительный нерв времени – романтизм. «Гугеноты», эта музыкальная проповедь просветительных идей, совпала с пленённым воззванием Ламеннэ против панства. В «Пророке» Мейербер затронул новое, могучее течение современной ему жизни – социальное. Космополитическое мастерство Мейербера достигло апогея в «Гугенотах», в которых он с одинаковой художественностью охарактеризовал обе национальные партии, немцев-протестантов и французов-католиков; но именно в этой композиции и проявилась пламенная индивидуальность композитора, как в «Жидовке» Галеви. Фанатизм, как историческое чувство еврейства, несомненно, усилил и приподнял общий тон оперы. Венец всей оперы составляют, сцена заговора, благословения мечей и огромный дуэт, изображающий борьбу религиозного чувства с чувством любви. – Чем бы радоваться тому, что Мейербер обогатил искусство новым трепетанием чувства (как выразился Гюго о Боделере), нетерпимые национальные художники, вроде Вагнера, сделали космополитизм Мейербера мишенью неудачных острот.