Дети, которые живы!

Не снимали верхнюю одежду. Было холодно, и пар валил изо рта. В хате было темно, но никто не думал жечь лучину. Мы прислушивались к каждому шороху и вздрагивали.

Так пришла полночь, как вдруг с улицы послышались звуки шагов. Громкий хруст снега. Этот звук, может, и был едва слышным, но сейчас казался страшным предвестником беды.

Мы вскочили, прижались друг к другу. Не знали куда бежать, где спрятаться. Раздался тихий стук.

– Девочки, это я, – прошептал в дверь знакомый, родной голос.

Настя робко прокралась к окну.

Опасливо выглянула. Отперла дверь. Дедушка вошел и тут же за собой заперся на засов. Вместе с Настей подошел к нам и тихо заговорил:

– Вас немцы не обижали? – пощупал Настю и нас по очереди, словно хотел сам убедиться, что все живы и в порядке. – Холодные, голодные, – прохрипел дедушка.

– Все хорошо, – подрагивающим шепотом ответила Настя.

– Хорошо, хорошо, – повторял задумчиво дедушка и огляделся по сторонам, – надо печь растопить…

– Завтра, все завтра, – сказала Настя, как будто успокаивала и себя, и нас.

 – Может, они уйдут. Что тут делать, в глуши? – с надеждой прошептала она.

– Будем верить в это, – согласился дедушка и глянул на окно, – вот бы отправить вас в безопасное место, подальше отсюда.

– Мы не уйдем! – прошипела Шура. – Без тебя никуда не уйдем.

Он молча отвернулся и пошел к двери, тихо пробубнив:

– От меня тут толку больше будет. Дом беречь, хранить до вашего возвращения. Дай Бог, и сын вернется.

– Останься с нами, – попросила я, испугавшись, что он уйдет.

– Пожалуйста, – почти в один голос сказали Шура и Шурка.

Дедушка и не собирался оставлять нас одних. Проверил, хорошо ли заперта дверь. Накинул крючок. Тяжело вздохнул. И украдкой выглянул в окно.

Темнота и холод окутали эту ночь. Внутри, где-то в душе, возился липкий, отвратительный страх. Мысль, что по соседству спит чужак, незнакомый, непредсказуемый, не отпускала. Как враги поступят завтра, что будет с нами? Эти вопросы усиливали леденящую тревогу в душе.

Даже пустой желудок скукожился и не требовал еды.

Дедушка прошел к койке отца. Присел. Она жалобно скрипнула. Мы вздрогнули то ли от того, что прислушивались, как околдованные, к пугающей тишине, то ли от неприятного звука, что пронзил покойный воздух.

Устроившись на печи, мы тесно легли бок о бок и крепко сжали друг друга за руки. Ноги замерзли, даже онучи не спасали. Внутренняя дрожь, в напряжении скованные мышцы изводили и тело, и мысли.