Илиодор. Мистический друг Распутина. Том 1

«Я хотел усердно работать, и еще я хотел на всю жизнь остаться один без семьи, чтобы быть свободным, как орел, чьему полету ничто не препятствует.

Для достижения этой цели мне было необходимо стать монахом, отдалить себя от мира и сжечь за собой корабли».

«Я знал, что другое положение свяжет меня по рукам и по ногам, заставит меня молчать, когда нужно говорить и писать правду. Монашество меня сделало свободным. В монашестве, в моем одиночестве я никого не знаю, кроме Бога, а остальных я признаю настолько, насколько они знают Бога, слушают Его, повинуются Ему».

Постриг дал право на бесстрашие. О. Илиодор любил повторять, что, «как монах, он, кроме Бога, не боится никого». «Я монах и смерти мне ни с какой стороны бояться не приходится»; «Я ничего и никого не боюсь!..».

Свобода от страха – вот что привлекало юного монаха в этом звании. Позже он скажет про одного своего собрата, что тот «поступил в монахи ради свободы, ради свободы духовной, ради свободы духа».

Это особое состояние он предполагал использовать для «самоотверженного служения истине и ближним».

Особенно часто о. Илиодором повторялся первый мотив – «послужить правде». «И в монахи-то я пошел только ради правды»; «Ради правды я отказался от всего и пошел в монахи, чтобы свободно говорить людям святую истину»; «Пошел в монахи исключительно бороться, бороться за Правду Христову самым решительным образом».

Словом, на первое место выдвигалась не идеология монашества, как то было бы в монастыре, а внешняя форма, дающая чисто практические преимущества, пусть и для благородной цели.

Видя себя общественным деятелем, юноша именно для этой деятельности постригся в монахи. По-видимому, мистически настроенный Сергей принял свое решение очень трезво.

Впоследствии о. Илиодор открыто заявил: «К созерцательной иноческой жизни я не способен, не искал ее. Когда я шел в монахи, я искал боевой монашеской жизни. Это мое призвание, это моя истинная жизнь». Заточенный во Флорищевой пустыни, он возопил: «Я не монах! Я – пастырь, вот я кто!».

Когда его водворяли в какую-нибудь слишком пустынную обитель, у него всегда начиналась, так сказать, духовная клаустрофобия.

Двойственность положения о. Илиодора отразилась в его отношении к данным при постриге обетам целомудрия, нестяжания и послушания. «В течение всего периода моей монашеской жизни я выполнял первые два обета самым строгим образом, и это дало мне духовную силу, с помощью которой я влиял на всех тех, кто соприкоснулся со мной.