Шолохов. Незаконный

Всерьёз оказачившийся на уровне сознания и повадок, он вместе с тем твёрдо помнил, что его предки – русские. Всем существом разделяя трагедию казачества, равнять себя с низовыми казаками он всё равно не мог.

О себе молодой Шолохов писал: «Отец – разночинец, выходец из Рязанской губернии», – что было по факту верно, но, строго говоря, не учитывало важных подробностей.

Двести лет назад пушкари Шолоховы отвоёвывали последние рубежи донской земли у крымских татар и турок.

Без малого сто лет прошло с тех пор, как прадед Шолохова впервые объявился на Дону с торговыми делами.

Дед Шолохова, как мы помним, обжился на Дону, став донским купцом. Бабка – обжившаяся на Дону купеческая дочка, причём Моховы появились там ещё раньше Шолоховых.

Отец действительно родился в рязанском Зарайске, потому что мать его решила рожать там, – однако сразу после родов они вернулись в станицу Вёшенскую: так что никакой он не «выходец». На Дону вырос, отучился, стал приказчиком, а затем и хозяином своего дела.

Рязанский род Шолоховых давно и намертво врос в донскую землю.

Будущий писатель был донской в той степени, что имел право о себе говорить «коренной». И если потянуть эти корни – огромные глыбы донской истории можно выворотить.

Михаил Шолохов являлся безусловным носителем родовой донской памяти протяжённостью более столетия.

Зачем же так писал о себе?

Едва ли он мог представиться иначе: коренной донец, внук донского купца, отец – хуторской лавочник… Жестокая была бы бравада по тем временам.

Чтоб лишних вопросов не возникало, Шолохов существенно опростил своё происхождение.

Но здесь мы поставим зарубку и запомним: Шолоховы на Дону – свои, а не понаехавшие. Шолоховские и моховские богатейшие в округе дома в центре станицы Вёшенской – тому порукой.

* * *

В Кружилине Александр Михайлович Шолохов поначалу жил одиноко, скромно, деятельно. Лавка его с разнообразными товарами располагалась в пристрое – десять шагов от дома.

Торговать сам хозяин становился только в предпраздничные дни, когда наблюдался наплыв покупателей. В остальное время оставлял лавку открытой: хуторяне брали необходимое либо в долг, либо оставляя деньги на прилавке.

Никто не воровал; на Дону воровство не прощалось; а пришлым сложно было б украсть – любого человека, идущего за покупками, кто-то да видит: в хуторе всяк всякого знал.