Одуванчики

– К какому морю? Думаешь в трусах по пляжу будешь ходить? Ну-ну. Удачи! Ладно, я справлюсь. До тебя же справлялась как-то и сейчас справлюсь! И не нужно меня никуда эвакуировать, я сама тут как-нибудь с Божьей помощью выживу с детьми. И рожать я буду здесь. Все мои дети здесь рождены и я, и мамка и бабка! Царствие им небесного! Мы останемся здесь! А ты если не вернёшься в срок – я тебя похороню, понял. Я серьёзно говорю тебе. Даже если и вернёшься, опоздав, хотя бы на день. Понял?

– Да, понял-понял. К женскому дню вернусь, – пообещал Гриша, хотя он сам не знал усеет ли вернуться.

– Когда уезжаешь? Вещи нужны какие-нибудь? Форму погладить? – холодно спросила Галя.

В этот момент Вера зашла на кухню и, не понимая, что происходит, спросила у Гриши:

– А куда ты собираешься? Ты нас бросаешь?

– Ну что ты, маленькая! У меня дело особенной важности. Разведка местности. Я вернусь через три месяца, как раз к твоему дню рождения, – нагнувшись к девочке и ласково щёлкнув по носу, сказал Гриша.

– Обещаешь? – наивно глядя на Гришу, спросила Вера.

– Обещаю, одуванчик, обещаю! – сказал Гриша и обнял падчерицу.

– Фу, не называй её так! Это противно! – Оксанка, выйдя из-за двери, поморщилась. Её коробило от такого прозвища и от интонации Григория, – как будто нет других умилительных слов!

– А мне нравится! Меня так только папа Гриша называет! – сказала Вера и закатилась звонким смехом.

– Смотри, какие я себе заказал шевроны! Я всегда буду помнить о том, как мы встретились, – показывая на шевроны с изображением жёлтого одуванчика, сказал он Вере.

– О, круто! Очень красиво! А для меня есть такие?

– Давай я себе возьму другие, а тебе эти оставлю?

– Нет, мне одного хватит. Я положу его в книжку. Пусть будет для меня закладкой. Я, когда читать буду, всегда буду о тебе вспоминать!

– Ути-пути, какие нежности! Бе! – сказала Оксана, будто засунула два пальца в рот, и вышла из комнаты. Чувство ревности пожирало её изнутри. Ревности к маме, к сестре и даже к этой командировке.

Он находил время для всех, только не для неё. От этой неразделённой любви потянулись корнями от сердца ростки ненависти. Это душило её слезами по ночам, питая неокрепшую злость. Можно было на корню уничтожить её. Нужна была лишь капелька любви, но дождя не наблюдалось, а лёгкая роса, в виде Веркиной любви, лишь откладывала выход всей этой чёрной массы из души Оксанки. Но именно в этот момент она смахнула с доброго своего сердца остатки этой росы.