Норма. Тридцатая любовь Марины. Голубое сало. День опричника. Сахарный Кремль

– Маленькие… А красивые они…

– Толку что… Смотри вот эти. Они все подряд идут.

– Точно… Ноль шестьдесят три сто девяносто девять… так., так… есть! Все, наверное. Четыре все.

– Ну, Мишка, молодец!

– Возьми. А эти какие?

– Это пятьдесят первый.

– Большая пачка.

– Большая… дедушка, бабушка и я. Втроём.

– А дяда Костя?

– Ну, он ведь только в пятьдесят седьмом приехал. А его облигации у Надежды Ивановны. Он вообше их выбрасывать хотел. В шестьдесят восьмом, переезжали когда, он брать не хотел.

На помойку, говорит, выкину. Надя еле уговорила.

– У нас Бахмин рассказывал, один на помойке чемодан нашёл целый. С облигациями.

– Да. Многие выбрасывали. Думали, что теперь фиг получат. Особенно после реформы. Я вон прошлый раз гасить ходила, а одна старушка говорит, я, говорит, под обои их клеила. А сейчас уже не отдерёшь.

– Конечно. Тоже догадалась… это ещё обиднее, чем на помойку…

– Это что, мы пятьдесят четыре рубля погасили?

– А что, мало?

– Да ничего… А подумать, Миш, так что б им, например, весной взять и объявить, мол, приходите, и всем погасят за пятидесятый год.

И номеров никаких и волокиты.

– Да у нас, мам, всё через жопу. – Михаил убирал оставшиеся облигации в шкатулку. – А с другой стороны, знаешь, многие старики газет не выписывают, лежат дома. Может, парализованные. Глядишь, и забудут. А государству – выгода.

– Да. Разве что ради этого… Слушай, ты норму собираешься есть или нет? Вторые сутки на окне лежит.

– Щас, мам. Меня просто вчера мутило.

Мы с Андрюшкой в пивбаре были, а там креветки какие-то сомнительные. Я щас съем.

– Давай, давай, А то забудешь. Так и до завтра останется.

– Да чего тут, долго ли… – Он взял лежащую на бумаге норму и, откусывая, побрёл в комнату.

– Сестра! – донеслось из распахнутой двери палаты.

Зоя нехотя встала.

Сидящая рядом Клава пила чай:

– Чего он орёт? Кнопка не работает, что ль?

– Да это безрукий тот…

– А-a-a-a…

Сунув руки в карманы узенького белого халата, Зоя прошла по коридору, завернула в палату.

Краюхин лежал в полумраке, положив забинтованные култышки поверх серого одеяла.

– Что случилось? – тихо спросила Зоя.

– Сестра… вот… это…

– Утку, что ль?

– Ага.

Нагнувшись, Зоя вынула из-под его кровати пластмассовое судно, сунула ему под одеяло.

Краюхин заворочался.

– Через пять минут приду.

Зоя вышла, прикрыла дверь следующей палаты.

Клава допила свой чай и читала, полулежа на кушетке.