Дорога уходит в даль… В рассветный час. Весна

А этот незнакомец называет меня «Саша Яновская»! Это звучит для меня торжественно, словно бы гость говорил мне, как денщик говорит нашему соседу-офицеру: «Ваше благородие»… И потом, этот взрослый человек пришел в гости – к кому? Ко мне!

Я важно усаживаюсь на диван и величественным жестом предлагаю незнакомцу сесть в кресло. Потом я говорю самым «взрослым голосом»:

– Как вы поживаете? Как ваше здоровье?

Однако, вместо того чтобы ответить, как полагается взрослому человеку: «Мерси, ничего себе, а вы?» – гость вдруг говорит:

– А вы бы лучше спросили, как меня зовут… Павлом Григорьевичем меня зовут.

Я делаю последнюю судорожную попытку двинуть разговор по «взрослому» руслу:

– Павел Григорьевич? Очень красивое имя!..

Но Павел Григорьевич вдруг подмигивает на ведро:

– А что это вы делали там с ведром, когда я пришел? Вы были так заняты… я даже боялся вам помешать!

– Это так… пустяки, – объясняю я, снисходительно махнув рукой. – Просто надо было утопить нескольких человек… Ужасно подлых!

– Зачем?

– А чтоб они больше не делали ничего плохого!

– Так-так-так…

Павел Григорьевич кивает одобрительно.

Очевидно, он тоже считает, что подлецам нельзя позволять делать подлости.

Но тут взгляд Павла Григорьевича падает на только что вымытое Юзефой окно, и он качает головой уже неодобрительно. Окно в самом деле вымыто плохо. Юзефа не успела протереть его как следует – ей надо было бежать на кухню, чтобы помешать супу выкипеть, жаркому – подгореть, молоку – уйти, – и окно осталось в неровных полосах.

Павел Григорьевич встает с кресла, подходит к окну, быстро достает из кармана газету и необыкновенно ловко, умело протирает этой газетой стекла. Можно подумать, что он всю жизнь только этим и занимался! Стекла сразу благодарно светлеют, как сияющие человеческие глаза.

– К-к-как вы это хорошо умеете! – восхищаюсь я.

И тут выясняется, Павел Григорьевич умеет… Ох, чего только он не умеет! Он умеет засеять поле рожью и, когда рожь поспеет, сжать ее серпом. Умеет класть заплаты на сапоги.

Он умеет поставить избушку, – правда, как он сам говорит, «кривоватенькую», – и даже сложить в ней печку. Умеет ставить капкан на зверя, стрелять дичь, ловить рыбу, он умеет даже печь хлеб! Впрочем, это, по-моему, не очень нужное дело: гораздо проще купить хлеб в булочной. Услыхав это мое соображение, Павел Григорьевич смеется; на его лице, похожем на полную луну, показываются ровные белые зубы, а глаза сразу исчезают в освободившихся складках кожи.