Два брата

У Фриды с Вольфгангом не было воды для младенцев, а у бездари Каппа не было бумаги для прокламации, извещавшей Германию, что под его твердым руководством нация вновь обрела силу.

Конечно, родители двух срыгивающих и испражняющихся отпрысков больше всего томились по воде. Из уличных колонок удавалось нацедить только на питье, на помыв уже не хватало.

И вот когда в оговоренный день Фридин отец привел ребе Якобовица, обладателя чемоданчика с присыпками и видавшими виды инструментами, Фрида не подпустила раввина к малышам.

– Побойся бога, папа, это ведь операция, – сказала она возмущенному родителю. – Хирургическая процедура, требующая соответствующей гигиены.

– Не глупи, – отмахнулся отец. – Чик – и все, лишь капелька крови.

Напрасно старый ребе уверял, что за все годы не потерял почти ни одного младенца, что регулярно чистит зажим, лезвие и коробок с присыпкой, а перед действом протирает спиртом заостренный ноготь своего большого пальца. Фрида была непреклонна.

– Нет и нет. Пока не дадут воду. И потом, что худого в крайней плоти?

– Фрида! – вскинулся герр Таубер. – Перед ребе!

– Именно что перед ребе, – из угла подал голос Вольфганг. Лишенный возможности сварить кофе, он, несмотря на ранний час, угощался шнапсом. – Может, он сумеет прояснить вопрос. Чем плоха крайняя плоть?

Герр Таубер рассыпался в извинениях, но раввин глубокомысленно заявил, что охотно вступит в теологическую дискуссию.

– И сказал Азария, – распевно начал он, выкладывая свой потрепанный инструментарий на столь же затрапезную старую тряпицу, – что крайняя плоть мерзка, ибо суть знак греховности.

– Ага, теперь гораздо яснее, – ухмыльнулся Вольфганг.

– Крайняя плоть мерзка? – переспросила Фрида.

– Так заповедано, – важно повторил ребе Якобовиц.

– Известным специалистом по пенисам, – присовокупил Вольфганг.

– Так сказано в Вавилонском Талмуде, – серьезно пояснил старик, не замечая сарказма собеседника.

– Черт! Я все собирался его прочесть.

Герр Таубер вновь попытался встрять:

– Фрида, дорогая, в крайней плоти нет ничего худого, когда она на своем месте. – Тон его был нарочито примиренческим, но взгляд испепелял зятя.

– Именно, папа! На своем месте. Где же ей лучше, как не на конце пениса?

– Это временное пристанище, дорогая, – не унимался отец. – Временное. Господь ее туда поместил, дабы потом ее удалили.