Два брата

Нельзя ли вопрос крайней плоти перенести на потом?

Раввин печально покачал головой:

– Потом не годится, фрау Штенгель, ибо обрезание должно совершаться на восьмой день, если нет угрозы здоровью ребенка, – так сказано в Писании.

– Есть угроза здоровью, – заявила Фрида. – Воды-то нет.

– Три тысячи лет мы обходились без воды, а равно тепла и электричества, – ответил ребе Якобовиц. – Боюсь, дорогая, вопрос стоит так: сейчас или никогда.

– Значит, никогда, – отрезала Фрида. – Пока не дадут воду, обряда не будет.

– В таком случае, твердая рука больше не требуется, – оживился Якобовиц. – Герр Штенгель, позвольте обеспокоить вас на предмет шнапса.

Вольфганг печально взглянул на ополовиненную бутылку, однако традицию гостеприимства он чтил.

Когда на лестнице стихли неуверенные шаги ребе и поступь герра Таубера, супруги посмотрели друг на друга и усмехнулись, но невесело: каждый знал, о чем думает другой.

– Может, сейчас-то и надо было сказать, – вздохнула Фрида.

– Я хотел огорошить старого хрыча, ей-богу, – сказал Вольфганг.

– Если честно, я рада, что ты не сказал.

– Все не мог выбрать подходящий момент.

– Понимаю. Это непросто. А теперь, наверное, уже и поздно.

Вольфганг и Фрида вовсе не собирались делать тайну из усыновления. Они хотели тотчас обо всем рассказать друзьям и родственникам. Стыдиться было нечего, наоборот, они гордились собой и сыном.

Но как-то упустили момент.

– А вообще, кому какое дело? – сказала Фрида. – Нам-то это совсем неважно, мы даже не вспоминаем.

– Абсолютно, – согласился Вольфганг. – Хотя я думал, что буду вспоминать.

– Странно, мне кажется, что ничего и не было. Тот сверточек унесли, потому что так всегда и бывает, обычная кутерьма. Было два мальчика, потом один ненадолго исчез и вернулся. Из трех маленьких душ получились две души, вот и все.

Супруги взглянули на спеленатых младенцев, бок о бок спавших в одной кроватке.

– Пусть ничто не отделяет их друг от друга и от нас с тобой, – сказала Фрида. – Мы семья, и если всем все объяснять, то получится, что для нас это важно, хотя глупости все это. Зачем кому-то знать? Кому какое дело?

– Бумаги-то в больнице сохранились, – напомнил Вольфганг.

– Вот пусть там и лежат. Это никого не касается, кроме нас.

Плач и крик

Берлин, 1920 г.