Сахарный Кремль

Следователь закрыл дело, убрал изображение, вытянул сигарету из пачки, закурил:

– Вот такая милая «русская народная сказочка». Знакома она вам?

Подследственный отрицательно покачал головой.

– Ну, а что же мы это так покраснели? А, Андрей Андреич? Другие бледнеют, а вы вот покраснели. Как-то это по-детски… Что ж, у каждого своя реакция на ложь. Токмо профессионалы не краснеют и не бледнеют, бо творят дело государственное, великое. А вы – любитель. И творите вы дело вражеское, тайное, пакостное.

Разрушительное. И ваша душа, созданная по образу и подобию Божиему, противится сему разрушительному делу, ибо разрушаете вы не токмо государство Российское, но и душу свою заблудшую. Посему и краснеют ланиты ваши.

– Я не писал сего… – пробормотал Смирнов.

– Ты не токмо писал сие, но и распространял округ себя, одесную и ошую, яко яд смердящий, злобой лютой брызжущий, – произнес следователь, открывая «несмеяну».

– Яне писал, – поднял плечи Смирнов, глядя в пол. – Сие писал не я.

– Писал, писал. И писал-то на бумаге, по-старинке, не по Клаве Ивановне стучал. Разумно: коли б ты в Сети такое подвесил, тебя бы в один момент к ногтю прибрали, аки гниду беременную. Но ты накорябал сей пасквиль на бумаге. Дабы следы запутать. Но мы, – Севастьянов вынул из «несмеяны» безыгольный инъектор, – следопыты опытные. И не такие петли распутывали. Гончий пес что творит, коли зверь хитрит? Вперед, стрелой к норе летит. Вот так, Соколов… то есть Смирнов.

Следователь вставил в инъектор ампулу, подошел к подследственному.

Тот явно забеспокоился: худые колени его дрогнули, сжались, кудрявая голова ушла в плечи.

– Я ничего не делал, я ничего не делал… – забормотал Смирнов, сутулясь все сильнее и склоняя голову к своим длинным ногам.

– Делал, делал, – Севастьянов взял левой рукой его за шевелюру. – Меня, Андрей Андреич, вот что интересует: кому ты давал читать свою сказочку?

– Я не писал, – глухо проговорил Смирнов в колени.

– Еще раз повторяю: кому ты давал читать сей пасквиль?

– Никому… не писал я… – задрожал голос подследственного.

Севастьянов вздохнул, глянул в потолок с большим плоским матовым плафоном:

– Послушай, ты же мне через пять минут все равно все скажешь, всех назовешь. Но я даю тебе последний, как говорят в Европе, шанс. Назови. И я тебя отпущу в камеру, а в дело пойдет твое желание помочь следствию. И тебе облегченье, и мне. А?

Плечи Смирнова начали мелко вздрагивать.