Вечный зов

Мальчишка повертел банку, не зная, что с ней делать.

– Это консервы. Не ел, что ли, никогда?

– Не, – тряхнул головой Володька.

Иван вскрыл банку, поставил на стол. Мальчишка попробовал сперва с опаской, потом начал уминать за обе щеки. Иван сидел напротив, смотрел на сына, в груди опять больно застонало, он отвернулся к окну. Возле дома в бурьянах бродил белолобый теленок.

– Это наш! – живо сказал Володька. – Дядя Панкрат нам подарил.

– Как подарил?

– Ну как? Отелилась у него корова, и он подарил.

Медленно-медленно Иван повернул голову к сыну:

– Это кто же тебе сказал… что я враг народа?

– Да кто? Пацаны все дразнили меня.

– Вон как, – тихо произнес Иван.

– Ага… Когда я маме сказал, что ребятишки дразнятся, она сказала: «А ты не верь…» А сама плакала ночами, я слышал… И дядя Панкрат тоже говорил, чтоб я не верил…

Иван опять долго глядел в окно.

– Они тебе правильно сказали – и мамка, и дядя Панкрат.

– Да я и сам знаю, что никакой ты не враг, – негромко проговорил Володька. – Какой же ты враг? Только…

– Ну, что?

– Непонятно только: почему ты в тюрьме-то сидел?

Иван опять прижал к себе его голову, стал гладить по спутанным волосам.

– А ты думаешь, сынок, мне понятно? Ну, ничего. Подрастешь – сам все поймешь…

– Как же я пойму, если тебе самому непонятно? – помедлив, спросил Володька.

Иван Савельев отошел от сына, присел на скрипнувшую под ним деревянную кровать. И ответил тринадцатилетнему сыну, как взрослому:

– Видишь, в чем тут дело, однако… Жизнюха-то наша, сынок, так закрутилась, что, барахтаясь в ней, и не разберешься, что к чему. А ты подрастешь, и как бы со стороны тебе все ясно и понятно будет.

Володька, наморщив лоб, пытался вникнуть в слова отца, сероватые глаза его стали не по-детски задумчивы.

– Ой! – сорвался он с места, схватил кнут.

Володька убежал, а Иван походил по комнате, разулся и прилег на кровать. Было непривычно вот так лежать одному, в тишине, на мягкой чистой постели. И эта тишина, и высокая деревянная кровать с синими подушками из настоящего пера, большая, недавно выбеленная печь, чистенькое окошко, в которое вламывались потоки солнца, – все казалось нереальным, неправдоподобным.