Тени в раю

– Или Чарльза Лаутона, – ввернула племянница Бетти, высохшая старая дева, которая разливала кофе. – Скорее Чарльза Лаутона. Он ведь характерный актер.

Кан язвительно усмехнулся.

– Роль не такая уж грандиозная, – сказал он, – да и сам Вилер не был в Европе таким уж грандиозным актером. Помните историю о том, как один человек пошел в Париже в ночное кабаре русских эмигрантов? Владелец кабаре решил произвести на него впечатление. Поэтому он сказал: наш швейцар был раньше генералом, официант у нас граф, этот певец – великий князь и так далее и так далее.

Гость молча слушал. Наконец владелец вежливо спросил, указывая на маленькую таксу, которую тот держал на поводке: «Будьте добры сказать, какой породы ваша собачка?» – «Моя собачка, – ответил посетитель, – была в свое время в Берлине огромным сенбернаром», – Кан грустно улыбнулся. – Вилер на самом деле получил маленькую роль. Он играет в одном второсортном фильме нациста, эсэсовца.

– Неужели? Но ведь он еврей.

– Ничего не значит. Пути Голливуда неисповедимы.

Да и там, видимо, считают, что эсэсовцы и евреи – на одно лицо. Вот уже четвертый раз, как роль эсэсовца исполняет еврей. – Кан засмеялся. – Своего рода справедливость искусства. Гестапо косвенным образом спасает одаренных евреев от голодной смерти.

Бетти сообщила, что в этот вечер проездом в Нью-Йорке будет доктор Грефенгейм. Многие присутствовавшие знали его: он был знаменитым берлинским гинекологом. Одно из противозачаточных средств назвали его именем. Кан познакомил меня с ним.

Грефенгейм был скромный худощавый человек с темной бородкой.

– Где вы работаете? – спросил его Кан. – Где практикуете?

– Практикую? – удивился Грефенгейм. – Я еще не сдал экзаменов. Трудновато. А вы могли бы снова сдать на аттестат зрелости?

– Разве от вас этого требуют?

– Надо сдавать все с самого начала. И еще английский язык.

– Но ведь вы были известным врачом. Вас наверняка знают. И если в Штатах существуют такие правила, для вас должны сделать исключение.

Грефенгейм пожал плечами.

– Это не так. Наоборот, по сравнению с американцами нас ставят в более трудные условия. Вы ведь сами знаете, как все обстоит. Правда, специальность врача такова, что он спасает чужую жизнь. Но, вступив в свои ферейны и клубы, врачи защищают собственную жизнь и не допускают в свою среду чужаков. Вот нам и приходится вторично сдавать экзамены. Нелегкое дело – экзаменоваться на чужом языке. Мне ведь уже за шестьдесят. – Грефенгейм виновато улыбнулся.