Всеобщая история искусств

Пеняся, влага под ними шумит: всползают на берег;Ярко налитые кровью глаза и рдеют, и блещут;С свистом проворными жалами лижут разинуты пасти…Мы, побледнев, разбежались. Чудовища прянули дружноК Лаокоону и, двух сынов его малолетнихРазом настигнув, скрутили их тело и, жадные, втиснувЗубы им в члены, загрызли мгновенно обоих; на помощьК детям отец со стрелами бежит; но змеи, напавшиВдруг на него и спутавшись крепкими кольцами дважды,Чрево и грудь и дважды выю его окружилиТелом чешуйным и грозно над ним поднялись головами.

Тщетно узлы разорвать напрягает он слабые руки —Черный яд и пена текут по священным повязкам;Тщетно, терзаем, пронзительный стон к звездам он подъемлет;Так отряхая топор, неверно в шею вонзенный,Бесится вол и ревет, оторвавшись от жертвенной цепи.Быстро виясь, побежали к храму высокому змеи,Там, достигши святилища гневной Тритоны, припалиМирно к стопам божества и под щит улеглися огромный…Всем нам тогда предвещательный ужас глубоко проникнулСердце; в трепете мыслим: достойно был дерзкий наказанЛаокоон, оскорбитель святыни, копьем святотатнымНедра пронзивший коню, посвященному чистой Палладе. «Ввесть коня в Илион! Молить о пощаде Палладу!» —Весь народ возопил…(«Энеида» Вергилия. Песнь II, ст. 205–222, пер. В. Жуковского)] за осквернение священной рощи. Лаокоон, очевидно, стоял у жертвенника, два сына прислуживали ему. Прилетевший змей скрутил сразу и отца, и детей. Трагизм и благородство группы Ниобы не могут совершенно быть сопоставленными с Лаокооном. Здесь столько театрального блеска и глубочайшего реализма, что невольно думаешь о желании авторов блеснуть познаниями по анатомии и схватить ритм движения во время судорожной боли. Эффект этот настолько же грубоват, как груба игра того актера, который вздумал бы, изображая Отелло, душить Дездемону на сцене, не задернув полога у кровати. Искусство никогда не приблизится силой чувственного момента к натуре; движение, предшествующее такому моменту и последующее, напротив того, искусство может изобразить чуть ли не более характерно, чем они проявляются в действительности. Наконец, чисто художественное чувство артиста должно подсказать ему, что поиск красоты в искаженных болью и физическими страданиями членах, следовательно в их неестественных, случайных положениях, едва ли составляет задачу искусства. Каждое безобразие, как явление патологическое, есть дело случая и нуждается гораздо более в помощи врача, чем художника.