Жребий праведных грешниц (сборник)

Сама с Нюраней и Марфой подавала на стол, мыла посуду.

Степан поздоровался и пожелал приятного аппетита. Ему ответили с непонятным смешком, отвели глаза, только Петька гыгыкал и показывал зубы. Степан не успел спросить, в чем дело, как из их комнаты послышался детский плач.

Известно, что, когда баба рожает, мужики пребывают в состоянии паники и растерянности. Петр и работники, пока сидели во дворе, выкурили столько самосада, что в глазах позеленело. Так ведь это еще не их собственная баба рожала.

Перепсиховавший, очумелый до блаженности отец только что родившегося ребенка часто бывает нелеп и потешен. Поэтому всем и хотелось посмотреть, как Степан отреагирует на новость. Он не обманул их ожиданий.

Побледнел, глаза выкатил и замамкал:

– Мамаша! Мамаша! Парася? Она родила?

Анфиса шумно втянула чай из блюдечка и кивнула со спокойным достоинством:

– Родила.

– Кого? – просипел Степан, от волнения потеряв голос.

И все покатились от хохота. Кроме Марфы, которая смотрела на Степана с любящей улыбкой.

Но он и обычно-то к Марфе не приглядывался, а тут и вовсе ему было не до невестки.

– Не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку, – весело сообщила теща Наталья Егоровна, тут же присутствовавшая.

– Двух зверушек, – уточнила хихикающая Нюраня.

Степан шуток сейчас не понимал:

– Мамаша?

– Иди уж к ним, – смилостивилась Анфиса. – Бог тебе сыночков послал.

– Насчет бога я бы поспорил, – возразил пьяненький доктор.

– Степан рук не помыл, – сказала ему Нюраня, которая в последнее время взяла привычку все учителю доносить.

– Да разве с вами, чумазыми, справишься? – благодушно икнул Василий Кузьмич.

Еремей напрасно надеялся, что после рыданий и акта небывало страстной любви его жена переменится – станет мягкой, покладистой, чувственной. Вечером Анфиса была тихой и благодушной, а наутро как прежде – строгий командир, придирчивый генерал, злая баба.

Анфиса, хотя и пережила небывалое потрясение и счастье, выводы сделала противоположные тем, которых ожидал Еремей.

Анфисе было стыдно за слабость – точно как после того, когда пьяная сидела в луже и дурашливо смеялась. Ее стыд правильнее было бы назвать досадой, потому что стыдиться, как стыдятся обычно люди, Анфиса не умела. А свою досаду срывала на окружающих. Она отдавала себе отчет в том, что пиханье с мужем оказалось небывало приятным, даже заорала в конце. Но эта приятность есть срам.