Две недели в сентябре

Ему даже немного захотелось, чтобы кто-нибудь распорядился срубить это дерево, и тогда он бы воскликнул: “Дровосек, дровосек, пощади же его!”, как человек на картинке в комнате Мэри.

У него было такое чувство, будто он понимает яблоню, а яблоня понимает его, будто она благодарна ему за сочувствие ее одиночеству. Иногда он мысленно возвращался на много лет назад и представлял яблоневый сад, каким тот был еще до появления железной дороги и домов.

Но сейчас не до раздумий о прошлом.

Уже завтра в это самое время он будет прогуливаться по набережной под приятную музыку: ноздри дразнит запах моря, впереди две недели абсолютной свободы.

Он резко отвернулся от яблони, оставив ее дремать в одиночестве. Окно Мэри зажглось, и в квадрате света по задернутым шторам проплыла тень ее головы. Видимо, она домыла посуду и пошла укладывать вещи.

Как же все это восхитительно! Они опять поедут отдыхать всей семьей, хотя Дик и Мэри вскользь намекали, что хотели бы провести отпуск с друзьями.

Слава богу, дальше разговоров не зашло!

Какой же веселый переполох настанет утром! Мистер Стивенс, позабыв всяческое достоинство, протанцевал круг вальса прямо на лужайке, потом остановился и опасливо оглянулся на французские окна – не увидел бы Эрни.

На мгновение в его ликующем воображении промелькнули солнце и песок, галдящие и плещущиеся в море люди, блестящие скалы и холмы, разгулявшийся аппетит…

А самым восхитительным было то, что он уже наслаждался отдыхом, который еще не начался! Бухгалтерские книги и чернильницы остались в прошлом – ручки он уже перевязал резинкой, убрал в стол и с грохотом задвинул ящик, – а открывавшееся перед ним будущее дышало свежестью и весельем.

Негромко насвистывая, он направился ко входу в сарай рядом с кухонной дверью. Надо было раньше это сделать, пока еще не так стемнело. Он чиркнул спичкой и в ее свете осмотрел садовые инструменты, ровным рядом стоящие вдоль стены.

Он почистил и смазал их еще прошлым вечером, чтобы сэкономить время.

Все было в порядке. Он вышел и запер дверь. Он всегда испытывал острую и нелепую грусть, когда каждый год перед отъездом запирал сарай – казалось, что он бросает старых друзей ради случайного знакомого, который ослепил его своим ветреным блеском, но знакомый этот через две недели и думать о нем забудет, а преданные друзья останутся.