Ночь, сон, смерть и звезды

Вот к чему свелась моя жизнь. Надо мной посмеивается родня!

Меня жалеют собственные дети. Я не образец для дочерей!

Но пусть так. Посмеиваться (и жалеть) – это лучше, чем игнорировать.

– Мама? Ау?

Что может быть более обескураживающим, чем войти в незапертый пустой дом?

Беверли еще не раз потом будет вспоминать, как она в тот день вошла в их дом на Олд-Фарм-роуд. В тот самый день.

Хотя родительский дом был ей лучше знаком, чем ее собственный, выглядел он нелюдимым и незнакомым, как в искаженном сне.

– Мама? – Ее голос, всегда такой уверенный, сейчас звучал как у испуганной девочки.

Похоже, никого нет. Беверли заглянула на кухню, куда можно было войти через боковую дверь, чем все нередко пользовались.

То, что дверь не заперта, еще не означало, что мать дома. Джессалин, уходя, частенько забывала запереть дверь, что вызывало неудовольствие Уайти… если он об этом узнавал.

– Мама? Папа?

(Если матери нет дома, то и отца, скорее всего, тоже нет. А уж если отец дома, то чтобы матери не было – вообще неслыханно.

Плохие новости. Чрезвычайные обстоятельства. Но в чем они заключаются?

Из трех дочерей Маккларенов Беверли была самой беспокойной. Самая старшая, никуда не денешься.

Отец ее упрекал:

– Это никому не идет на пользу – вечно рисовать в голове худший из возможных сценариев.

Худший из возможных сценариев. В детстве она толком не понимала, что это значит. С годами выражение приобрело особый вес: Худший из Возможных Сценариев.

В представлении Джессалин дочь воображала себе Худший вариант, чтобы свести его эффект к нулю.

У папы случился инсульт, инфаркт. Попал в автокатастрофу.

Мама заболела. Потеряла сознание. Среди чужих людей, не знающих, что она особенная. Ну где же они?

Беверли пошла проверить парадную дверь. Заперта.

В дом Маккларенов есть несколько входов. И почти все по большей части – на замке.

Дом, «исторический памятник», был построен в 1778 году из плитняка и алебастра.

Изначально это была ферма. Квадратное двухэтажное каменное строение, куда по окончании службы революционный генерал Форрестер перебрался вместе с семьей и (по рассказам местных жителей) по крайней мере одним рабом.

Мало-помалу «дом Форрестера», как его стали называть, существенно расширился.

К 1850-м к нему добавили два крыла, каждое величиной с сам дом, восемь спален и «классический» фасад с четырьмя величественными белыми колоннами.