Аэростаты. Первая кровь

– Его лучшего друга, вы хотите сказать.

– А он? Скольких лучших друзей троянцев убил он сам?

– Но глубина его дружеских чувств потрясает!

– Нет. У негодяев тоже бывают лучшие друзья, вот и все.

– Я вот думаю, не слишком ли близко к сердцу вы приняли дело троянцев?

– Я же сказал, что полюбил Гектора. Я ассоциирую себя с ним. Читая “Красное и черное”, я не мог отождествлять себя с Жюльеном – и тем более с женщинами. А с Гектором это произошло само собой.

– Надеюсь, не только из-за приступа астмы.

– Нет, конечно. Там есть много примеров его благородства. Но в астме проявляется его отвращение. И мне это знакомо.

– Слушайте, я очень довольна. Вы прочли “Илиаду” так, как никто из мне известных людей. Это настоящее чтение.

– Да. К сожалению, “Илиады” нет в программе по французской литературе.

– Есть теория, согласно которой всякий роман по сути своей – это или “Илиада”, или “Одиссея”. Так что о лучшей подготовке и мечтать нельзя.

– Похоже, мне придется читать “Одиссею”?

– Конечно.

– “Одиссея” – это про Одиссея. А у меня на него зуб, я же говорил.

– В “Одиссее” совсем другой Одиссей. Впрочем, не важно, вы так заинтересовали меня своей реакцией на “Илиаду”, что мне теперь хочется узнать, как вы воспримите “Одиссею”.

– Поделом мне!

Я засмеялась и вышла. Как я и опасалась, отец поймал меня у выхода.

– Месье, мне неприятно, что вы шпионите за нами во время уроков, – заявила я резко.

– А я в себя не могу прийти от того, что услышал. Когда сын сказал мне, что прочел “Илиаду”, я решил, что он врет.

– Видите, не так плоха была моя идея.

– Да, признаю.

– Значит, вы можете мне доверять и перестать следить за нами.

– Я не вам не доверяю, мадемуазель.

– Если бы ваш сын знал, что вы тайком присутствуете на наших занятиях, он бы взбесился. И я бы его поняла.

– Я всей душой люблю Пия.

– Странное проявление любви.

– Запрещаю вам судить меня!

– Вы, однако, позволяете себе судить меня. Я не забыла, что вы мне вчера сказали. Вы говорили со мной как с невменяемой.

И я покинула особняк с высоко поднятой головой, не подав и виду, что накануне, когда я отсюда выходила, я тоже считала себя невменяемой.

Прошло четыре дня, прежде чем месье Руссер снова мне позвонил.

Я пришла во второй половине дня в назначенное время. Дверь мне открыл Пий.