Бэтман Аполло

Я подумал, что монарх считается у людей высшим арбитром в вопросах благородства и чести – и может поэтому назначить рыцарем хоть пирата, хоть банкира. Но вот действует ли во время такой процедуры закон сохранения импульса? Не делается ли в результате царствующий дом слегка пиратским и немного ростовщическим? И продолжают ли после этого сиять на небосклоне чести эмитируемые им рыцарские титулы? Вряд ли, ой вряд ли. А уж про ордена рангом ниже вообще говорить нечего. Имя им – почетный легион…

Тут до меня дошло, что мой ум пережевывает одну из самых древних мыслей на земле, несчетные разы изложенную в ядовитейших памфлетах, от которых не осталось даже пыли – и только общий упадок спроса на королевские услуги заставляет меня видеть в ней что-то новое.

Пока я был занят этими размышлениями, прошло несколько минут тишины.

А потом Гера открыла глаза.

Ее лицо постарело на десять лет. Это вообще было не ее лицо. Это было лицо человека, который знает очень много страшного. Слишком много, чтобы имело значение что-то еще.

– Тебе больше нельзя так нырять, – сказала она Энлилю. – Случится что-нибудь, на кого все останется? Нужно молодого…

Она посмотрела на меня.

– Давай вот его назначим.

– Слушаю, Иштар Владимировна, – сказал Энлиль Маратович, поднимая на меня глаза. – Только Озирис не должен его учить. Он…

– Я знаю, – ответила Гера. – Мы пошлем нашего Раму…

Она заговорщически подмигнула Энлилю Маратовичу.

– Пошлем его… За границу. Пусть от нас отдохнет, раз ему здесь душно.

Энлиль Маратович секунду думал.

– Через пять дней.

– Вот и отправим. Нам нужен хороший ныряльщик. Того же Озириса кто пойдет провожать?

– Верно, – вздохнул Энлиль.

– Рама, поедешь учиться, – сказала Гера. – А теперь иди. Собирай сумку. У нас много дел.

В ее голосе не было ни раздражения, ни обиды. Вообще ничего личного. Просто у нее и правда было много дел. Слишком тяжелых даже для ее новой шеи.

Я понял, что мне до сих пор ее жалко.

Она улыбалась мне – и ждала, когда я уйду.

Отвесив неловкий поклон, я повернулся и пошел прочь.

Когда я выходил из подземной галереи, я заметил на чаше одного из алтарей маленький жестяной автобус синего цвета. Это была детская игрушка прошлого века размером с пачку сигарет, сделанная из пластика и жести. Автобус был старым и поцарапанным, словно несколько детсадовских поколений играло им в песочнице.