Будденброки

Однажды он в мгновение ока потерял на бирже шесть с половиной талеров на двух или трех акциях, купленных им со спекулятивной целью. Тут уж он дал волю своей любви к драматическим положениям и устроил настоящий спектакль. Он опустился на скамью в такой позе, точно проиграл битву при Ватерлоо, стукнул себя по лбу сжатым кулаком и, подъяв глаза к небу, несколько раз подряд кощунственно произнес: «О, проклятие!» И так как мелкие, спокойные и верные заработки при продаже того или иного земельного участка нагоняли на него скуку, то эта потеря, этот неожиданный удар, ниспосланный Господом на него, многоопытного интригана, явился для маклера Гоша наслаждением, счастьем, которым он упивался долгие месяцы.

На обращение: «Я слышал, вас постигла неудача, господин Гош, сочувствую от…», он, как правило, отвечал: «О, друг мой, Uomo non educato dal dolore riman sempre bambino!»[45 - Человек, не изведавший горя, на всю жизнь останется младенцем! (ит.)], чего, разумеется, никто не понимал. Уж не была ли то цитата из Лопе де Вега? Так или иначе, но все знали: Зигизмунд Гош – человек ученый, выдающийся.

– Да, времена, в которые мы живем, – обратился он к консулу Будденброку, шагая рядом с ним и опираясь на трость, как согбенный старец, – поистине времена бурь и треволнений!

– Вы правы, – отвечал консул. – Время сейчас неспокойное. Очень интересно, что покажет сегодняшнее заседание. Сословный принцип…

– Нет, вы только послушайте, – прервал его г-н Гош. – Я весь день бродил по городу и наблюдал за чернью.

Великолепные парни, у многих глаза пылали ненавистью и воодушевлением!..

Иоганн Будденброк рассмеялся.

– Вы верны себе, друг мой! Вам это, кажется, по душе? Нет уж, увольте! Все это ребячество, да и только! Чего они хотят? Это кучка распоясавшихся молодых людей, пользующихся случаем побуянить.

– Разумеется! И все же нельзя отрицать… Я был при том, как приказчик Беркенмейер из мясной лавки разбил окно у господина Бентьена. Он был похож на пантеру! – Последнее слово г-н Гош произнес, стиснув зубы почти до скрипа.

 – О, нельзя отрицать, что все это имеет и свою возвышенную сторону, – продолжал он. – Наконец что-то новое, такое, знаете ли, небудничное, мощное – ураган, неистовство, гроза! Ах, народ темен, я знаю! И тем не менее мое сердце, вот это сердце, оно с ним!..

Они уже подошли к невзрачному на вид дому, выкрашенному желтой масляной краской, в нижнем этаже которого помещался зал заседаний городской думы.