Божественная комедия

Тогда грызть мозг врага переставая,

От страшной пищи грешник отнял рот;

И, губы волосами утирая

Той головы, сказал мне в свой черед:

«Ты хочешь, чтобы прежнего страданья

Опять я пережил ужасный гнет?

Поверь, о нем одно воспоминанье

Томит меня; но если мой рассказ

Дать может стыд и новое терзанье

Преступнику, которого сейчас

Я пожирал, то свой рассказ начну я,

Хотя бы слезы вырвались из глаз,

И прошлое, тревожа и волнуя,

Меня могло смутить и раздражить.

Кто ты и как ты мог сюда вступить —

Не знаю я, но говорит мне что-то,

Что флорентинцем должен сам ты быть,

И если так, – то мне пришла охота

Тебе свое прошедшее раскрыть.

Во мне ты видишь графа Уголино,

А он, – скорбей земных моих причина,

Неумолимой стоящий вражды,

А он – архиепископ Руджиери.

Рассказывать теперь мне нет нужды

О бешенстве, живущем в этом звере,

О том, как вкрался в душу мою он,

И как потом я им был умерщвлен.

Но ты не знал, как умер Уголино

И как была мучительно тяжка

Моя, для всех безвестная, кончина.

Узнай о ней и помни, чья рука

Меня так покарала беспощадно,

И почему так злобна и дика

Моя вражда к проклятому. Я жадно

Следил в тюрьме за скудным светом дня

В пустынной башне. Нынче в честь меня

Тюрьма та Башней Голода зовется.

Я не однажды видел из окна,

Как вновь являлась на небе луна,

Но долго ль мне в тюрьме жить приведется,

Не ведал я. Вдруг мне приснился сон,

Мне разъяснил все будущее он.

Во сне мне Руджиери представлялся:

Как будто на охоте он гонялся

За волком и волчатами. Пред ним,

Спустив собак, при виде той приманки,

Неслись с безумным гиканьем своим

Сисмонди, Гуаланди и Ланфранки.

Не в состоянье бегство продолжать,

Волк и волчата стали уставать,

И страшные картины мне приснились,

Как зубы псов в усталых жертв вонзились

И грызли их и рвали их бока.

За тяжким сном глаза мои открылись.

Ночная тьма казалась глубока,

Еще заря не золотила неба,

Но сердце охватила мне тоска,

Когда, во сне заплакав, стали хлеба

Со мною дети бывшие просить.