Божественная комедия

Иду я по его теперь следам.

Он в язвах весь, его обвили гады,

Но некогда он знатен был, поверь.

Узнай: его зовут Гвидо Гьерра[91 - Гвидо Гьерра – внук прекрасной Гуальдрады и графа Гвидо, сын Руджиери. В битве при Беневенте между Карлом I и Манфредом был главным виновником победы, которую одержал Карл I. Манфред, как известно, был убит в этом сражении.].

Трудился он, не побоясь потерь,

Мечом и головою; был примером

Для нации. Идущий вслед за мной:

Теггьяйо Альдобранди[92 - Теггьяйо Альдобранди – родом из фамилии Адимири.

Он не советовал флорентийцам идти на Сиену, но те его не послушались и были наголову разбиты в битве при долине Арби.]; Люцифером

Теперь он взят, но на земле у вас

О нем не позабудут, вероятно,

И вспомнят с благодарностью не раз.

А я, погибший с ними невозвратно,

Джакопо Рустикуччи[93 - Джакопо Рустикуччи – богатый флорентийский рыцарь, все свои несчастья объясняющий злобой своей жены, которая сумела возбудить в нем ненависть ко всем женщинам.

]. Скорбь в Аду

Мне не была бы, может быть, понятна,

Когда бы злой жены, как на беду,

Я не имел: жена меня сгубила».

Когда б я мог укрыться на ходу

От пламени, что вниз дождем сходило,

То броситься решился бы к теням,

И думаю, на то дано б мне было

Согласие учителя, но сам

Я мог сгореть и в прах испепелиться,

И я не мог навстречу, как к друзьям,

К ним броситься и их обнять решиться…

И я сказал: «Картина ваших мук

Ужасна так, что плачем разразиться

От жалости я в состоянье вдруг.

И эта жалость так неизгладима,

Что долго не забыть мне адский круг,

Где жжет вас дождь! Душа моя томима

Невольным состраданием с тех пор,

Как встретил вас, пройти желавших мимо.

Да, родина одна у нас. Мой взор

С сочувствием на вас я обращаю.

О всех деяньях ваших в разговор

С особою охотой я вступаю…

Наставником своим руководим,

Увидеть лучший мир я ожидаю,

Но прежде с добрым спутником моим

Я должен в Ад глубокий опуститься…»

«О, будь же Небесами ты храним

И долго пусть твой дух не отрешится

От плоти, – так мне призрак отвечал. —

И пусть ничем надолго не затмится

Величья блеск, которым ты сиял.