Ты будешь там?

Элиот вышел из дома и словно опьянел от солнца, соленых волн и ветра. Наслаждаясь новым днем, он не торопясь открыл дверь маленького гаража, сел в старый оранжевый «Фольксваген-жук» – последнее воспоминание об эпохе хиппи. Вырулив на бульвар, он поехал по Филмор-стрит к викторианским особнякам Пасифик-Хайтс[5 - Пасифик-Хайтс – престижный район в Сан-Франциско.]. Обрывистые улицы Сан-Франциско с их крутыми поворотами напоминали Элиоту американские горки, но он был уже не в том возрасте, чтобы летать на виражах. На Калифорния-стрит он свернул налево и разминулся с канатным трамваем, который вез первых туристов в Чайна-таун.

Не доезжая до китайского квартала, прямо за Кафедральным собором Грейс он въехал на подземную стоянку больницы «Ленокс», в которой работал больше тридцати лет.

Элиот руководил отделением детской хирургии. В больнице его очень ценили. На новую должность он был назначен уже на склоне лет. Всю жизнь он занимался пациентами, стараясь – вещь редкая для хирурга – не ограничиваться физиологической стороной дела и за диагнозом видеть живого человека.

Звания его не прельщали, и он никогда не стремился обзавестись связями, играя с «нужными» людьми в гольф или проводя с ними выходные на озере Тахо. Однако очень часто, когда детям его коллег необходимо было сделать операцию, врачи обращались именно к нему – потому что знали, что лучше его никого нет.

* * *

– Сделаешь анализ?

Элиот протянул Сэмюэлю Белоу, руководителю больничной лаборатории, целлофановый пакетик с крошками из пузырька с таблетками.

– Что это?

– Вот ты мне и расскажешь…

Он пошел в кафетерий, принял там первую дозу кофеина, затем поднялся в хирургическое отделение, где переоделся и встретился со своей бригадой: анестезиологом, медсестрой и индийской практиканткой. Пациентом в этот раз был слабенький семимесячный младенец с врожденным пороком сердца. Кровь маленького Жака недостаточно обогащалась кислородом, и у ребенка развился цианоз: об этом свидетельствовали его негнущиеся пальчики и губы синюшного цвета.

Готовясь делать надрез в области грудной клетки, Элиот вдруг почувствовал страх, как артист перед выходом на сцену. Операция на открытом сердце всегда была для него не хирургическим вмешательством, а чудом. Сколько он их уже провел? Сотни, а то и тысячи. Пять лет назад о нем даже сняли телевизионный репортаж, в котором превозносили его золотые руки, способные сшить нитью, не видимой невооруженным глазом, тончайшие, не толще булавки, кровеносные сосуды.