Тени исчезают в полдень

– Н-нет, нет…

– Придешь, касатушка, – ласково повторила Пистимея. – Бог управляет всем миром вместе и поведением каждого человека в отдельности. И твоим вот тоже. Да-авно ты живешь по его, властителя нашего и заступника, заветам.

– Никаких заветов я не слыхала от него. Я сама по себе живу…

– Вот ить какая ты… Чуть чего – сразу жало навстречу. И не услышишь, если этак-то. Но все равно не сама по себе. Многие ли, которые сами по себе, по стольку ждут своих мужей? Чего встрепенулась?

– Ничего, так я…

– Ну вот.

Не хватает почто-то силушек у других? Ну, год, ну, другой, третий от силы – и захлестывает их мирской грех. А ты – ровно святая. С чего силы-то?

– Люблю я Федю. С того и силы.

– Ну… пусть так, – уступила Пистимея. – А надолго ли еще хватит твоей силы?

– На всю жизнь, – выдохнула Клашка.

– Ой ли! Соблазн в разных видах ходит. Возьмет да перейдет ненароком дорогу.

– Пистимея Макаровна!! – воскликнула невольно Клашка.

– Али перешел уж? – Старуха вытянула шею, повернула к Никулиной свою маленькую головку.

А Клавдия опять упала грудью на стол.

Несколько минут она беззвучно плакала. Старуха сидела рядом, плотно сжав сухие губы, не моргая глядела на вздрагивающую спину немолодой уж женщины.

Наконец легонько положила высохшую руку на горячее Клашкино плечо, заговорила:

– Одно пойми, моя хорошая, – Бог тебя до сих пор поддерживал. И Христос, заступник наш перед Богом, не единожды поручался за тебя перед Господом. Христово слово веское, и Бог терпелив, но доколь же?! Нынче летом совсем было ты вняла его зову, да… Кого испугалась, кого засовестилась? Захара, что ли, с Корнеевым? Им что! Твой огонь их не жжет.

– Пистимея Макаровна! – всхлипнула Клашка. – Да что же это такое…

– Так я же и объясню, доченька. С того дождливого вечера и начал соблазн пересиливать тебя.

– Я же им слово дала – не ходить больше в молитвенный дом! – воскликнула Клашка.

– Господи! Да ведь я сказала уж – не зову тебя туда. Не хочешь – не надо. Только вот чую – без Бога тебе не выдержать больше, погрязнет в срамоте душенька твоя чистая.

Богу больно будет, да ведь что поделаешь… Силком к себе он никого не тянет.

И вдруг Пистимея тоже заплакала скупыми старческими слезами. Но плакала она недолго. Вытерев концом платка тонкий нос и глаза, сказала:

– Вот и говорю – сама себя ты обижаешь, Клашенька. То начала уж распускать веточки, как березонька, а потом ободрала их сама же, повыломала… Ну, пойду, засиделась.