Роддом, или Неотложное состояние. Кадры 48–61

Хотя он уже сделал ей кабинет на втором этаже, со множеством окон и даже с огромным балконом, уместным где-нибудь в более южных широтах. И не с балконом, а как бы это поточнее… Верандой? Патио? А она захотела медвежью берлогу без окон. Всегда отвергала его дары. Или – не хотела и не умела ценить.

– Не время! – строго сказал Святогорский.

– Да когда у неё для меня время-то?! – Надрывно ныл Панин.

Без Мальцевой, разумеется. Должен же был и он пар выпустить. А где ещё беду залить, как не в кабаке со старым другом?

– Никогда.

И не будет никогда. Может быть, если ты будешь терпелив и внимателен – для тебя у неё будет час. Но времени у неё для тебя никогда не будет. Казалось, ты это понял и принял.

– Понял. И принял. Но могу я хоть тебе…

– Можешь. Но – только мне.

Обустроил Семён Ильич Таньке берлогу. Настоящее убежище одиночки. Всё по её вкусу. Стол письменный. Диванчик кабинетный. Полки книжные. Шкаф. Туалет-душ. Изолятор старого холостяка в семейном особняке.

Иногда заходила в детскую.

Вести себя с Мусей не умела. Интересов её – не понимала. Улыбалась. Слова говорила правильные. Но дочь куда охотней льнула к папе. Казалось даже – считает его спасением от мамы. А маму рассматривает положенной необходимостью, которой не избегнуть ни единому человеку, будь этому человеку всего лишь год.

Вот сегодня этот самый год Марии Паниной и праздновали. С размахом. Который хочет и может себе позволить небедный мужчина, ставший весьма немолодым уже отцом долгожданной дочери от всю жизнь боготворимой женщины.

– Всё! Пошли!

– Аркаша! Но я прямо слышу их мысли! «Как такая красивая женщина могла настолько опуститься, так разожраться?!». Мне стыдно.

– Прекрасно! Уже какое-то чувство. Стыд – начало всех начал.

– И ещё – злоба. Я испытываю приливы злобы. От их радости, что я так… так выгляжу.

– Злоба – это вообще живительный коктейль. Что правда, злобу свою ты варишь сама. Никто из тех, кто любит, не испытывает радости, глядя нынче на тебя.

– Вот именно!

– Я знаю, что ты готова заниматься софистикой и риторикой ещё несколько часов кряду, лишь бы не идти к гостям. Но мы сейчас встанем. Ты пойдёшь к шкафу. И сменишь свой бесформенный балахон на более парадный бесформенный балахон. Я отвернусь.

– Ага! Отвернусь… Кто бы и когда раньше отворачивался, когда Танька Мальцева переодевается!

– Хорошо. Я буду смотреть. После тридцати лет в акушерстве – ты вряд ли меня поразишь необъятностью форм.