Своя правда

В торговле она знала толк и, несмотря на застенчивость, умела так расписать медовый товар, что редкий покупатель выходил из ларька без баночки сладкого лакомства. А уж выбрать здесь и вправду было из чего: и липовый, и майский, и гречишный, и цветочный, и донниковый, и акациевый. Белый, желтый, коричневый, зеленоватый, прозрачный. И в сотах, и жидкий…

В селе до сих пор толком и не знали, сколько народу живет теперь на вековом хуторе. Ходили слухи, что угрюмый хозяин-старик держит всех в строгости, вольностей не позволяет, развлечений тоже не одобряет, поэтому молодежь вообще там не задерживается и, подрастая, дети покидают дом своих предков при первой же возможности.

Рассказывали, что со стариком нынче живут две дочери, Маруся и Лида, сын Сергей с женой и двумя малолетними детьми, да еще какая-то женщина, которую никто никогда толком не видел. Болтали всякое: кто-то утверждал, что это убогая сестра старика, другие говорили, что это его сумасшедшая жена, третьи выдумывали еще что-то.

Но все сходились на том, что женщина эта немая и появилась на пасеке давным-давно.

Маруся, торгующая в небольшом ларьке на сельском рынке, чаще других обитателей загадочной пасечной семьи оказывалась в селе. Она не только продавала мед, но и выполняла мелкие поручения старика-пасечника: покупала продукты, бытовую химию, одежду и обувь.

А вот покупки посерьезнее делал сын старика Сергей, крепкий, широкоплечий неразговорчивый мужчина лет сорока.

Он приезжал в село на синем пикапе, быстро обходил магазины и лавки, складывал в небольшой кузов мешки с комбикормом для свиней, зерно для кур и гусей, упаковки с мукой, сахаром-песком, большие пакеты с крупами. Отдельную сумку наполнял конфетами, пряниками и печеньем – этот обязательный ритуал его несказанно радовал. Он любил своих десятилетних близнецов, и подарки для них выбирал с особенным удовольствием.

Еще реже в селе показывалась старшая дочь хозяина хутора Лидия. В свои тридцать пять она выглядела невероятно молодо. Незамужняя бездетная Лида могла бы составить конкуренцию любой тридцатилетней сельчанке. Единственное что ее огорчало, – полнота. Лидия не казалась себе толстой, пышнотелость ее не портила, но она, глядя на себя в зеркало, все же недовольно хмурилась.